В ожидании козы

Дубровин Евгений Пантелеевич

Я привстал. Вад схватил меня за руку.

– Пусть…

– Не говори чепухи.

Отец идет все дальше. До бугорка остается уже немного.

– Эй! – крикнул я. – Эй…

Он остановился. Прищурился на солнце.

– Так вот вы где! А ну-ка марш сюда!

Вад припустился бежать. Я за ним. Отец настиг нас в несколько прыжков, горячо задышал над самым ухом. Я сковырнулся ему под ноги. Это был испытанный прием, но он, наверно, знал его, так как перепрыгнул через меня и рухнул на Вада всем телом. Тот молча вцепился, по своему обыкновению, руками, зубами и ногами. Так они и пошли домой, обнявшись,

как закадычные друзья. Время от времени Вад делал попытки укусить или поцарапаться, и тогда отец устраивал ему трепку. Я плелся сзади – не бросать же брата в беде.

Дома он выпорол нас ремнем, запер в комнате, а окна закрыл ставнями. Все это было очень непривычно. Раньше с нами так никто не обращался.

И это человек, которому мы спасли жизнь!

Мы объявляем голодовку

На следующий день рано утром нас погнали на принудительные работы, перебирать картошку. Возглавлял экспедицию Диктатор.

Картошка была вонючая и скользкая. Отец швырял ее, как транспортер. Но он был хозяин. А мы рабы. А рабский труд непроизводителен. Особенно непроизводителен был труд Вада. Брат бросит картошину, посмотрит в потолок, опять бросит. Сначала отец косился на нас и сердито сопел, а потом начал читать мораль. Не знаю, как на других, но на меня это действует отвратительно.

– Вад, – сказал я, – ты любишь скрипучие стулья.

– Нет, – ответил брат, подумав. – Не люблю.

– А раскаленные утюги ты любишь?

– Нет.

– А почему ты не любишь эти предметы?

Вад прекратил работу. Разговор его заинтересовал.

– Они скрипят и жгутся.

– В общем, отравляют людям жизнь, – обобщил я.

Отец навострил уши.

– Еще я не люблю банный лист. Как пристанет, не отдерешь. Но самая дрянная штука – картофельный клей. Сунь палец – и пропал. Не отстанет. И кто Его придумал? Как хорошо было жить без Него.

Мощный толчок свалил меня на кучу картофеля. Вад кинул картошку в ведро и не попал. Она попала в Диктатора. Тот выругался и кинулся на Вада. Я стал высыпать ведро в кучу, но промахнулся, и вся картошка угодила в спину Диктатора.

– Ах так, негодяи! – сказал он. – На отца руку поднимать? Пока на коленях не попросите прощения – не получите ни крошки хлеба.

С этими словами он захлопнул тяжелую дубовую дверь. Лязгнул замок. Наша взяла.

– Назло не буду есть до завтрашнего обеда, – сказал Вад. – А ты?

– И я.

– Давай поклянемся.

– Клянусь!

– Клянусь! Ты сильно хочешь?

– Так себе. Знал бы, наелся утром побольше.

– Выдержать запросто можно, только мать будет приставать.

– Наверняка. Будем молчать, и все.

– Ага.

С полчаса мы не разговаривали. В земляных стенах кто-то шевелился.

– Ты о чем думаешь? – спросил я Вада.

– Так… О Нем. Без Него хорошо было.

– Ага. Помнишь, как на пасеку… А в поезде… Вот житуха была.

– Вить…

– Чего?..

– А нельзя мать отговорить?.. Бухгалтер красивее…

– Не. Сейчас ничего не выйдет. Соскучилась она. Всю войну ведь не видела.

– А если на выбор: или он, или мы.

– Бесполезно.

– Тогда давай попросимся к хромому в сыновья.

– Без нее не возьмет.

– Может,

дадим деру тогда?

Я задумался. Удрать куда-нибудь – это здорово, например, на юг, к морю.

– Где будем брать деньги? Не пойдешь же ты воровать?

– А побираться? Знаешь нищего на базаре?

Да, я знал этого нищего. Еще бы мне его не знать. С этим нищим у меня было связано приключение, при воспоминании о котором у меня на душе становится очень нехорошо. Я первый раз по-настоящему узнал, что такое страх.

Это был очень странный нищий. Он сидел на самом бойком месте, у базарных ворот, в черном, довольно чистом костюме, в белой рубашке, при галстуке и ничего не просил. Он просто сидел и провожал каждого глазами. Пожалуй, «глазами» – не то слово. Дело в том, что на лице у нищего была надета маска от противогаза, этакая свиная харя с огромными стеклянными глазами и хоботом. Это было настолько непривычное зрелище, что деньги сыпались на колени нищему почти непрерывно. Причем многие даже не читали надписи на дощечке возле него. А надпись была не менее удивительной, чем сам нищий. Вот что там было написано:

Я СЛЕП, ГЛУХ И НЕМ.ИЗ-ЗА ПОВРЕЖДЕНИЯ КИШЕЧНОГО ТРАКТА Я МАЛО ЕМДОКТОР МНЕ СКАЗАЛ: НЕ ПЕЙ.НА ВАШИ ДЕНЬГИ Я КОРМЛЮ ДЕТЕЙ.

Этот нищий почему-то сильно интересовал меня. Я подолгу простаивал где-нибудь неподалеку, наблюдая за ним. Я установил, что он действительно слеп и глух (как-то на него чуть не опрокинулся воз с сеном, а он даже не пошевелился) и, хоть и провожает каждого «взглядом», но делает это наобум.

Ровно в шесть часов вечера нищий собирал свои пожитки и уходил.

Как-то раз я решил проследить за ним. Я довольно долго шел за нищим по узким улицам городка, держась на почтительном расстоянии, хотя он не мог ни увидеть, ни услышать меня.

Город кончился, а мы все шли. Начало темнеть. Я уже подумывал, не вернуться ли мне назад, как вдруг нищий исчез. Это случилось неожиданно. Шел человек по дороге, а потом как сквозь землю провалился. Я растерялся. Кругом были заросшие кустарником овраги. Ни одного дома, ни одной живой души. Вдруг я почувствовал за своей спиной движение. Я резко оглянулся и увидел нищего. Он на цыпочках крался ко мне. Это было так невероятно и страшно, что я чуть не упал, а потом припустился бежать и бежал до тех пор, пока не выбился из сил. Вот когда впервые я понял, что такое страх.

Я отомстил нищему-интеллигенту. Я заменил его дощечку. Теперь она читалась так:

Я НЕ СЛЕП, НЕ ГЛУХ, НЕ НЕМИЗ-ЗА ПОВРЕЖДЕНИЯ КИШЕЧНОГО ТРАКТА Я МНОГО ЕМУРКИ МНЕ СКАЗАЛИ: ПЕЙ!НА ВАШИ ДЕНЬГИ Я КОРМЛЮ ЗЕЛЕНЫХ ЗМЕЙ.

Нищий исчез в тот же день, и больше я его никогда не видел. Я очень долго боялся выходить из дому, так как опасался ответного удара, но его так и не последовало.

После этого стиха за мной прочно укоренилась слава поэта, и на меня приходили смотреть пацаны даже с другого конца города.