В ожидании козы
Шрифт:
Мы двинулись к калитке.
– Стой! – крикнул дядюшка. – Стой!
Я думал, он добавит: «Стрелять буду!» – но он не добавил.
Он лишь вставил в рот челюсти, и сердито щелкнул ими.
За околицей нас догнал Вад.
– И я с вами!
Мне было жалко брата: не очень приятно оставаться один на один с вооруженным человекам.
– Иди и следи за ним в оба, – сказал я.
– Не хочу!
Это был уже прямой вызов. Такого за братом никогда не замечалось.
– Иди, – сказал я. – Мне очень сегодня некогда…
Вад повернулся и ушел.
Я побеждаю
Я думал, что нами будет заниматься завхоз. Даст нахлобучку, может быть, даже трепанет за ухо, а потом поведет в кабинет директора. Директор станет долго укоризненно молчать или, наоборот, сразу же начнет кричать и топать ногами, в зависимости от характера, но потом, услышав имя Коменданта, еще немного помучает и отпустит домой.
Однако все получилось иначе. В школе было много людей. Шел ремонт, кругом все было залито известкой, но люди отважно, не боясь запачкаться, сновали взад-вперед по проложенным доскам.
Сначала мне и в голову не пришло, что они собрались сюда ради нас, но потом я догадался по взглядам, которые они бросали на меня с Виталькой, что это педсовет.
Мы ждали довольно долго и нудно под дверью. Наконец хождение прекратилось. Педсовет заперся в комнате и принялся галдеть. Мне совсем надоело ждать, но тут двери раскрылись и какой-то шустрый молодой человек поманил нас пальцем.
Посреди комнаты стоял длинный стол, накрытый красной скатертью, вокруг которого сидело человек двадцать, мужчины – все в черных костюмах в полосочку (наверно, это первая послевоенная партия, завезенная в раймаг). Виталькина мать была в красивом белом платье, отороченном черными кружевами. Она выглядела очень огорченной. Я хотел ей потихоньку подмигнуть для ободрения, но сделать это не было никакой возможности, так как все, как только мы вошли, уставились на нас. Мне сразу бросились в глаза лежащие на столе вещественные доказательства: ком замазки и половина стенгазеты.
– Ну-с? – сказал завхоз очень серьезным, почти безнадежным голосом, и я сразу понял, что он будет главным обвинителем. – Зачем вы сорвали газету с Первомаем?
Я знал, что такой вопрос будет задан одним из первых, и поэтому давно заготовил на него контрвопрос.
– А что, замазку голую, что ли, нести?
Завхоз немного растерялся. Очевидно, он думал, что мы будем упорно молчать или сразу же начнем просить прощения.
– Тэ-эк, – сказал он нехорошим голосом и нервно дернулся из костюма в полосочку, видно, он надел его в первый раз и еще не успел привыкнуть. – Тэ-эк…
– Нас послал Комендант, – поспешил заполнить зловещую паузу Виталька.
Но завхоз пропустил эту важную для следствия улику мимо ушей. По его потному красному лицу и шевелящимся ушам было видно, что он готовил подвох.
– Рядом висело несколько газет: 1«а», 3«г», 5«а» и плакат. Почему вы сорвали именно с Пермаем?
– В темноте не было видно. Мы сорвали то, что подвернулось под руку, – спокойно ответил я.
– Значит, вам все равно, что обычная газета, что с Пермаем? – сказал завхоз торопливо с видом человека, схватившего за руку вора, и посмотрел на педсовет.
– Тогда нам было все равно, – подтвердил я.
– Все равно?
– Все равно.
– Что с Пермаем, что просто?
– Да.
Наступило молчание.
– Нас послал Комендант, – опять заныл Ерманский.
В это время заворочался толстяк в центре стола. По всем признакам это был директор.
– Но позвольте… это несколько другой вопрос… Первоначально же они ободрали замазку. Зачем вы ободрали замазку?
– У
– Но ведь это нехорошо… Это называется воровством.
– Мы больше не будем…
– Это все Комендант, – упорно гнул свое Виталька.
– На первый раз ограничимся… – начал директор с явным облегчением, но завхоз перебил его.
– Почему вы сорвали именно с Пермаем?
Завхоз осторожно, словно это была хрупкая, бесцветная вещь, поднял обрывки стенгазеты.
– Мы толчем воду в ступе. – Меня начал злить этот завхоз. – В темноте, да еще в спешке, трудно, даже если очень захочешь, найти именно газету, посвященную Первому мая.
Наступила тишина. Очевидно, никто не ожидал такой длинной и красивой фразы. Потом все разом недовольно задвигались.
Они и раньше обращались только ко мне, но после этой фразы Виталька Ерманский совсем отошел в тень. Их вдруг заинтересовала моя биография, год рождения, место рождения, отношение к пионерской организации, есть ли у меня судимые или заграничные родственники, не участвовал ли дедушка с бабушкой в белой армии и т. д. Особенно их интересовал отец.
Я почувствовал, что сразу вырос в их глазах, и даже завхоз стал обращаться ко мне на «вы». Речь о замазке как-то теперь не шла, и даже директор, попытавшись несколько раз вспомнить о ней, замолчал и больше не вмешивался в ход заседания. Роль следователя окончательно перешла к завхозу. Он задавал вопросы путано и бестолково, но я чувствовал, куда он гнет. Он пытался установить связь между пленом отца и сорванной стенгазетой. Это было так неожиданно, что я в первый момент, когда понял скрытый смысл его вопросов, растерялся, но потом успокоился, потому что такой связи никогда и никому установить не удастся. Но завхоз все кружил около, неумело ставил ловушки, которые были видны за километр и в которые он сам же иногда попадался. Он не обличал меня, ничего не говорил прямо, он просто задавал вопросы. Он все гнул их, гнул к линии: «плен – стенгазета».
За столом давно уже стояла тишина. На лицах у всех было какое-то новое выражение: смесь уважения и страха передо мной. А шустрый молодой человек, который оказался учителем истории, таращил на меня глаза с откровенным ужасом. На уроках он говорил о врагах, но настоящего, живого видел первый раз в жизни.
Иногда мне казалось, что я действительно шел в школу специально сорвать стенгазету, так нелепо не соответствовала наша цель – набрать замазки – и конечный результат – стол с красной скатертью и двадцать взрослых людей, ради меня прервавших свой летний отдых.
И чем удачнее я отбивал атаки завхоза, тем, я чувствовал, более шатким становилось мое положение, потому что ребенок не может перехитрить взрослого человека, и как-то сама собой из-за моей спины вырастала фигура отца, и получалось так, что завхоз вроде бы спорит не со мной, а с отцом, и ничего нет удивительного, что человек, прошедший огни и воды, хитер и коварен.
Когда я окончательно его запутал, завхоз замолчал и долго с откровенной ненавистью смотрел на меня, дергаясь в костюме и шевеля ушами, и мне на секунду стало страшно за свое будущее. Даже если все уладится и я буду учиться в этой школе, он все равно найдет предлог расправиться со мной.