В окрестностях тайны
Шрифт:
ОТСТУПЛЕНИЕ
„Человек должен сознавать себя выше всего в природе, даже выше того, что непонятно и кажется чудесным…"
А. ЧЕХОВ
— Под нами — свои! — доложил Конюшков и, повернув планшет по оси движения, стал снова смотреть вниз, следя за лесной панорамой, срезаемой фюзеляжем.
— Вижу! — отозвался Багрейчук по прежнему озабоченно.
Он заметил, что Конюшков тоже избегает смотреть вправо, где за соседним штурвалом, уронив
ТБ уже добрых сорок минут тянул на одном левом моторе.
Сзади них бледно-розовым слепящим пламенем сияло раскаленное небо. И там, в этом нестерпимом сиянии, таилась угроза.
— Не отвечают, товарищ командир, — сообщил из турельного люка Федюничев. Он все пытался связаться с аэродромом.
«Может быть, все-таки вырвемся», — подумал Багрейчук.
— Сзади по курсу… восемь… — снова раздался в наушниках голос стрелка-радиста.
Наискосок, будто плетью, пулеметная очередь ударила по приборной доске. Беззвучно брызнули осколки. Языкатое пламя метнулось на плоскости, коробя окраску.
Багрейчук вобрал голову в плечи и выключил зажигание.
— Конюшков! — позвал он.
Штурман не отозвался.
Багрейчук резко накренил машину, стараясь сбить пламя. Но оно уже ворвалось в кабину и поползло по обшивке.
— Слепит! — яростно простонал Федюничев. — Ничего не видно!
— Подпусти поближе, не торопись, — сказал Багрейчук.
Он выждал длинную очередь турельного пулемета. Потом включил автопилот и поднялся, отстегивая ремни…
Первым вниз провалился Федюничев. Было видно, как он неуклюже дернулся на парашютных стропах и повис раскачиваясь.
За ним ринулся Багрейчук.
Опускаясь, он видел черную шаль дыма поперек невинно чистого неба и слышал замирающий где-то тонкий звенящий звук «мессершмитта»…
В лесу было тихо, лишь где-то за деревьями буксовали машины.
Пока Багрейчук перевязывал рану на голове (оказывается, его тоже задело!), Федюничев свернул парашюты и спрятал их в кусты.
— Пойдем по компасу, — сказал Багрейчук.
Капитан и стрелок круто свернули в сторону от лесной дороги и углубились в тихие, не тронутые никем заросли. Низкое предзакатное солнце светило между стволами, дремотный обманчивый покой стоял вокруг.
Заросшая ряской речка лениво петляла по опушке. Они долго высматривали место брода, потом разделись и вошли в воду, неся одежду и оружие над головой. Вода была теплая, а дно — тинистым и вязким.
На той стороне, за низким лугом, опять начался крупный сосновый бор, а понизу папоротник и малинник.
Быстро смеркалось.
Они скрылись в зарослях и двинулись дальше по мягкому мху в полной темноте и безмолвии. Теплый сыроватый грибной запах стоял в воздухе.
— Стой!
Прямо перед ними выросла в прогалине тропы долговязая фигура бойца в обмотках. Маслянисто щелкнул винтовочный затвор.
— Годи! — крикнул Федюничев. — Свои это! Не видишь командира?
— Все ушли, товарищ командир, — порываясь к Багрейчуку, скороговоркой залепетал боец. Он, вероятно, был грузин. — Грустно так одному. Все добро тут. Консервы тут, масло тут, бензин тоже тут. — В голосе его, несмотря на плаксивость тона, сквозила радость, что он теперь не один.
— Склад, что ли?
— Так точно. Я часовой — Джарбинадзе.
— Вино тоже тут есть? — спросил Федюничев.
— Вино? Нет вина. Пить хочешь? Пьяным быть хочешь? Нет вина!
— Почему всё оставили? — спросил капитан.
— Машина первая ушла, и вторая ушла. Лошадей не хватило. Бомбежка была: двух коней убило, шесть совсем убежали неизвестно куда. — Он вдруг ожесточился. — Почему все ушли, товарищ капитан? Я третий год служу, я порядок знаю. Был бы я командир полка, я бы сказал: «Пейте вино, ребята, консервы ешьте, сухари, масло»…
— Хватит, — перебил Федюничев, — ты бы, ты бы… Шумишь, как Терек. Палить будем? — обратился он к капитану.
— Палить, — подтвердил капитан и первым шагнул в кусты.
Джарбинадзе побрел за ним. Федюничев тоже.
Склад был большой. Они обошли его с четырех сторон.
— Надо облить бензином, — сказал капитан.
Это была горькая работа.
Они обливали бензином штабели ящиков с папиросами, с печеньем, с консервами, бочонки с маслом, с рыбой, корзины с бутылками, кули с копченой колбасой, тюки с концентратами и сухарями…
Федюничев запихал-в карманы две банки со шпротами и туго набил котелок сливочным маслом.
— Сыр бери, — сказал он Джарбинадзе и сам взял головку сыра, тяжелую, как ядро.
Капитан положил в карманы три пачки «Беломора».
Была уже глухая ночь, когда они подожгли склад.
Лес вокруг сразу стал черным, и когда они вошли в него, поглотил их.
По невидимым тропам, по мокрым от росы кустам они шли до утра. Глухие удары орудий изредка доносились к ним сквозь ночное безмолвие.
Только раз они устроили короткий привал.
— Душа у меня тоскует, — сказал Джарбинадзе. — Зря не взяли вино. Вино когда выпьешь, всегда легче!
Федюничев молча достал свою фляжку с накладной навинчивающейся крышкой и осторожно налил в нее из фляги.
— Пейте, товарищ капитан, я запасливый!
— Вижу, — сказал Багрейчук, — с тобой не пропадешь.
Он принял протянутый ему в темноте кусок сыра и сухарь и, глядя на звезды, казавшиеся такими чистыми и влажными, подумал вдруг, что не все еще потеряно, надо только верить в свои силы и не поддаваться отчаянию.