В огне

Монинг Карен Мари

Она — тепло, убежище и прощение. Она — мать, любовница, дочь, истина. Она — все.

Ее шаги все ускоряются, она спешит по тоннелю, беззвучно касаясь обсидианового пола, и смеется от радости.

Мне знаком этот звук. Я люблю его. Он означает, что ее любовник уже близко.

Он идет. Она чувствует его приближение.

Он так силен!

Именно сила привлекла ее в нем. Она никогда не встречала никого похожего на него.

Она трепетала, когда он выбрал ее.

Благоговела каждый день, когда он продолжал выбирать ее.

Ужас летел перед ним

от Темного Двора, сообщал ей, что он уже в пути, наполнял ее дом (тюрьму), где она жила сказочной жизнью (отбывала наказание не по своей воле), окруженная всем, чего ей хотелось (иллюзиями, она скучала по своему миру, который так далеко, и все ее близкие так давно умерли), и ждала его с надеждой (все возрастающим отчаянием).

Он отнесет ее на кровать и будет заниматься с ней любовью, пока его черные крылья не распахнутся широко, так широко, что закроют весь мир, и, когда он будет двигаться в ней, ничто иное не будет иметь значения, только этот миг, только их темная ненасытная страсть, бесконечная и взаимная.

Не важно, кто он, — он принадлежит ей.

То, что происходит между ними, нельзя осуждать.

Любовь не знает, что такое добро и зло.

Она существует.Просто существует.

Она (я) торопится по темному, теплому, приветливому коридору, торопится в его (свою) постель. Нам нужен наш любовник. Мы слишком долго ждали.

В ее комнате я замечаю свою раздвоенность.

Половина будуара фаворитки снежно-белая. Она ярко освещена. Другая половина заполнена густой, соблазняющей, приглашающей чернотой. Грань проходит точно посредине.

Свет и отсутствие света.

Я наслаждаюсь и тем, и другим. Ничто меня не беспокоит. Никакого конфликта с тем, что обычный мозг воспринял бы как ярлыки Добра и Зла или из-за чего сошел бы с ума.

У кристально-белоснежной стены будуара на возвышении стоит огромная круглая кровать, задрапированная шелковыми покрывалами. Белые лепестки, разбросанные повсюду, наполняют воздух ароматом. Пол выстлан коврами из белого меха. В огромном алебастровом камине потрескивают белые дрова, горящие серебристо-белым пламенем. В воздухе плавно парят крошечные бриллианты.

Женщина торопится к кровати. Ее одежда тает.

Но нет! Это не для его удовольствия, не теперь! Его желания иные, они глубже. Сегодня он куда более требователен.

Она оборачивается, и мы смотрим, приоткрыв рот, на темную половину комнаты.

Отделанная черным бархатом и мехом, устланная мягкими черными лепестками с его запахом, лепестками, которые так легко сминаются под нашей кожей, вся его половина — кровать.

От стены до стены.

Она нужна ему вся. (Разворачиваются крылья, ни один смертный не может видеть сквозь них!)

Он идет. Он уже рядом.

Я обнажена и готова. Я хочу. Хочу. Только поэтому я живу.

Мы стоим с ней рядом и смотрим на кровать.

И вот онтам, он подхватывает ее на руки — но я не могу

его видеть. Я чувствую, как вокруг нас смыкаются огромные крылья.

Я знаю, что он там. Она окружена энергией, тьмой, влажностью и теплотой секса, и я дышу запахом страсти. Я сама страсть, и я пытаюсь увидеть его, почувствовать его, и вдруг...

Я просто животное на алых простынях, и Бэрронс во мне. Я кричу, потому что даже здесь, в будуаре раздвоенности и иллюзий, я знаю, что это нереально. Я знаю, что я его потеряла. Он ушел, ушел навсегда.

Я не вернулась туда, в подвал, вместе с ним, не стала снова при-йа,вынырнувшей на поверхность достаточно, чтобы ответить на вопрос о выпускном, а затем нырнувшей обратно из реальности в безумие, чтобы не понимать, что случилось, и не начинать заниматься тем, чем, как я уже начала догадываться, мне придется заниматься.

Я не стою там несколько дней спустя, в наручниках с меховой оторочкой, не смотрю на его постель, не думаю о том, как бы снова забраться в нее и притвориться, что я еще не пришла в себя и могу продолжать все эти дикие животные вещи времен моего сексуального безумия — полностью осознавая, кто я и с кем это делаю.

Он мертв. Мертв. Я столько потеряла.

Если бы я знала...

Король поднимает фаворитку. Я вижу, как она опускается на тело, которое я не могу различить в темноте, и (я насаживаюсь на Бэрронса; боже, как хорошо!) фаворитка напрягается, выгибает шею и издает звук, который не принадлежит нашему миру (я смеюсь, когда кончаю, я жива), и, когда его широкие крылья распахиваются, заполняя черноту будуара и выплескиваясь вовне, он испытывает больше наслаждения, чем знал за все время своего существования. Подлая Королева отказывала ему в этом? (И я в этот миг познаю радости больше, чем когда-либо, потому что нет ни хорошего, ни плохого, есть только миг.)

Но подождите — Бэрронс исчезает!

Ускользает от меня, растворяется в темноте. Я не потеряю его снова!

Я вскакиваю на ноги, путаясь в простынях, спешу поймать его.

Становится холоднее, дыхание замерзает в воздухе.

Впереди только черное, синее и белое, заслоняющее весь свет.

Я со всех ног бегу к черноте. Но руки ложатся мне на плечи, разворачивают, заставляют вернуться!

Они слишком сильные! Они тянут меня по черному коридору, и я борюсь с этим телом, которое смеет нам мешать!

Это наше место! Чужой здесь умрет! Даже если осмелится просто подглядыватьза нами!

Жестокие руки толкают меня, бросают на стену. В ушах звенит от столкновения. Меня снова и снова тянут и толкают. Я отскакиваю от стены к стене, пока это наконец не прекращается.

Я дрожу и начинаю плакать.

Руки обхватывают меня, крепко обнимают. Я прижимаюсь лицом к твердой мускулистой груди.

Я слишком маленькая лодочка, которая надеется выжить в море эмоций. Я цепляюсь за его воротник. Пытаюсь дышать. Я дикая. Я изнемогаю от желания. Внутри у меня пусто, так пусто.