В объятиях смерти
Шрифт:
Я не могла себе представить, о чем мы могли говорить с Марком.
— Ты не против? — спросил он снова.
Конечно, я была против! Но ответила:
— Конечно, Марк, я буду рада видеть тебя.
Объяснив ему, как доехать, я отправилась в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок, и задержалась там достаточно долго, восстанавливая в памяти все, связанное с Марком и подводя итоги.
Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как мы вместе учились на юридическом факультете. Сейчас меня уже трудно назвать блондинкой — мои волосы стали скорее пепельными, и прошло много времени с тех пор, как мы
Он ездил все так же быстро и любил хорошие автомобили. Не прошло и сорока пяти минут, и, открыв входную дверь, я наблюдала, как он выходит из «стерлинга», взятого напрокат. Он был все тем же Марком, которого я помнила, все такой же подтянутый, долговязый, с уверенной походкой. Чуть улыбаясь, он проворно взбежал по ступеням. После кратких объятий, мы минуту неловко топтались в прихожей, не зная, что сказать.
— Все так же пьешь скотч? — спросила я наконец.
— Это неизменно, — откликнулся он, следуя за мной на кухню.
Доставая «Гленфиддиш» из бара, я автоматически приготовила ему напиток — так же, как делала это много лет назад: две порции, лед и немного сельтерской воды. Его глаза следовали за мной, когда я передвигалась по кухне и ставила наши напитки на стол. Сделав глоток, Марк уставился в свой стакан и начал медленно перемешивать лед, как он обычно делал, когда немного нервничал. Я смотрела долгим умиленным взглядом на тонкие черты его лица, высокие скулы и ясные серые глаза. Его темные волосы начали немного седеть на висках. Я перевела взгляд на лед, медленно кружившийся в его стакане.
— Как я поняла, ты работаешь на фирме в Чикаго?
Откинувшись на своем стуле, он поднял взгляд и сказал:
— Занимаюсь только апелляциями, лишь иногда участвую с судебных разбирательствах. Я случайно столкнулся с Дизнером. Вот откуда я узнал, что ты здесь, в Ричмонде.
Дизнер был главным медицинским экспертом в Чикаго. Я встречалась с ним на совещаниях и несколько раз мы были с ним вместе в комиссиях. Он ни разу не упоминал о своем знакомстве с Марком Джеймсом, непонятно, как он вообще узнал, что я когда-то была знакома с Марком.
— Я сделал ошибку, рассказав ему, что мы с тобой вместе учились на юридическом факультете, и теперь он время от времени говорит о тебе, чтобы подразнить меня, — объяснил Марк, читая мои мысли.
В это я могла поверить. Дизнер был неотесанный, грубый, и он совсем не любил адвокатов. Некоторые из его баталий и спектаклей в суде стали притчей во языцех.
— Как большинство судебных патологоанатомов, — продолжал Марк, — он — на стороне обвинения. Я представляю подозреваемого в убийстве, и я — плохой парень. Дизнер, например, разыскивает меня и, между прочим, сообщает о последней опубликованной тобой статье в журнале, или о каком-нибудь ужасном деле, над которым ты работаешь. Доктор Скарпетта. Знаменитый главный медицинский эксперт Скарпетта.
Он
— Мне не кажется справедливым утверждение, что мы за обвинение, — ответила я. — Такое впечатление складывается потому, что если улики в пользу защиты, то дело никогда не увидит зала суда.
— Кей, я знаю, как это работает, — проговорил он успокаивающим тоном. Как хорошо я помнила этот голос. — Я знаю, с чем тебе приходится сталкиваться. И будь я на твоем месте, то тоже хотел бы зажарить живьем всех этих ублюдков.
— Да, Марк. Ты знаешь, что мне приходится видеть, — начала я.
Это был все тот же старый спор. Я не могла в это поверить. Он был здесь менее пятнадцати минут, и мы продолжили как раз с того самого места, на котором остановились когда-то. Некоторые из наших самых тяжелых дискуссий возникали именно по этому поводу. Когда мы познакомились с Марком, я уже была доктором медицины и только что наступила на юридический факультет в Джорджтауне. К тому времени я уже успела познать темную сторону жизни, жестокость, случайные трагедии. Мои руки в перчатках уже ложились на кровавые трофеи страданий и смерти. Марк был великолепным представителем интеллектуальной элиты, для которой понятие об уголовном преступлении сводилось к тому, что кто-то поцарапал краску на чужом «ягуаре». Он собирался стать юристом, потому что его отец и его дед были юристами. Я католичка, Марк — протестант. Я итальянка, он — англичанин, как принц Чарльз. Я выросла в бедности, он — в одном из самых фешенебельных районов Бостона. Когда-то я думала, что наш брак будет из тех, что заключаются на небесах.
— Ты не изменилась, Кей, — сказал он, — за исключением, может быть, того, что ты буквально излучаешь решимость, даже жестокость. Похоже, что ты — сила, с которой приходится считаться в суде.
— Мне не очень нравится портрет, который ты нарисовал.
— Я не собирался тебя критиковать. Наоборот — ты производишь потрясающее впечатление, — он оглядел кухню, — и преуспеваешь. Ты счастлива?
— Я люблю Вирджинию. — Я отвела от него взгляд. — Единственное, что вызывает мое недовольство — это зима, но мне кажется, у тебя больше причин для жалоб в твоем Чикаго. Как ты выдерживаешь там шесть месяцев зимы?
— Если хочешь знать правду, то я никогда не смогу привыкнуть к ней. Ты бы ее просто возненавидела. Такой тепличный цветок из Майами, как ты, не продержался бы и месяца. — Он пригубил из своего стакана. — Ты не замужем?
— Была.
— Хммм, — он задумчиво сдвинул брови, — некто Тони... Я припоминаю, ты начала встречаться с Тони... Бенедетти, так? В конце третьего года нашего знакомства.
Удивительно, но Марк замечал гораздо меньше, чем помнил.
— Мы разведены, уже давно.
— Извини, — мягко сказал он.
Я потянулась за своим стаканом.
— Встречаешься с каким-нибудь славным парнем?
— Сейчас — ни с кем: ни со славным, ни с противным.
Марк даже не улыбнулся, вопреки обыкновению.
— Я собирался жениться пару лет назад, — заговорил Марк серьезно, — но ничего не получилось. Впрочем, если быть до конца честным, видимо, в последнюю минуту я испугался.
Мне было трудно поверить в то, что он так никогда и не был женат. Должно быть, он снова прочитал мои мысли.