В никуда
Шрифт:
Фасады построенных во французском стиле домов пестрели неоновой рекламой: "Доброе утро, Вьетнам!", "Голубой лед", "Рикша-бар". Тут же располагались супердорогие французские и азиатские ресторанчики и гранд-отели из другой эпохи. Я узнал "Континенталь", где во время войны селились журналисты и сочиняли в баре свои корреспонденции.
Метаморфоза от рю Катине к улицам Тудо и Донгхой не завершилась. Казалось, что все три продолжали сосуществовать в одной. Я помнил Тудо, видел старые здания и думал, что что-то узнавал. Но прошло слишком много времени, и все названия изменились.
– Здесь
Она покачала головой:
– Никогда о таких не слышала. – И добавила: – В семьдесят пятом коммунисты здесь все прикрыли.
– Ребята не любят развлекаться.
– Совсем не любят. В восьмидесятые годы кое-что стало снова открываться. А в девяносто третьем коммунистов допекли бары и салоны караоке. Они прошлись по городу рейдом и снова все придушили. Кое-кому разрешили открыться, но с условием, что все названия будут на вьетнамском и – никакой нелегальщины. Но постепенно все начало возвращаться на круги своя, но ярче, больше и опять с иностранными именами. Думаю, на этот раз навсегда. Хотя как знать. Здешние власти непредсказуемы. Никакого уважения к частной собственности и бизнесу.
– Могут в одночасье вышвырнуть вас вон, – заметил я.
– Возможно.
– И куда же вы тогда денетесь?
– А я запаслась книгой "Самые плохие в мире места для жизни", – рассмеялась она.
Я старался разглядеть узенькую улочку, которая вела к тупику, где некогда жила моя подружка. Она находилась по левой стороне по пути к реке. Но ничего подобного не видел.
– И вы здесь живете? – спросил я Сьюзан.
– Да, – откликнулась она. – Но пять вечеров в неделю здесь намного спокойнее. И я на пятом этаже, ближе к реке. Я вам покажу.
Толпы на улице состояли в основном из молодежи: ребята и девчонки в майках и джинсах. Мальчишки окликали подружек, а те держались вместе. Впереди показался конец улицы Донгхой и луна над рекой Сайгон.
– А вот и мой дом, – кивнула мне Сьюзан.
Слева, на последнем углу перед набережной, возвышалось величественное здание старинной французской архитектуры. На первом этаже – тайский ресторан, рядом отель "Лотос", как сообщила мне Сьюзан, бывший "Мирамар", который я помнил по 72-му году.
– Верхний этаж, угловая квартира с видом на реку, – сказала она.
Это прозвучало как объявление о продаже недвижимости в "Вашингтон пост". Я посмотрел на окна угловой квартиры и заметил в них свет.
– Там кто-то есть.
– Экономка, – ответила Сьюзан.
– Понятно, – хмыкнул я. – Вижу, угловые помещения вам по душе.
Велорикши свернули к реке. С посеребренной луной поверхности воды дул приятный ветерок и отдавал бог знает чем, но если зажать нос, все было очень красиво. По берегам царила темнота – такими я их помнил во время войны. И ни одного моста.
– Все такая же дикость, – заметил я Сьюзан.
– Там тысячи акров цветочных плантаций – орхидеи и всякие экзотические растения. Каждый раз, когда я засыпаю, я брежу о дочерних компаниях и супермаркетах, а просыпаясь, выглядываю в окно, и там все в цветах – цвет частной собственности.
Я посмотрел на нее и, догадавшись, что она меня разыгрывала, улыбнулся,
Велорикши миновали небольшой квартал и свернули на север, на улицу Нгуенхюэ, которая вела к "Рексу" и шла параллельно Донгхой. И хотя казалась шире, тоже была забита людьми и транспортом.
– Круг по часовой стрелке, – объяснили Сьюзан. – К реке по Донгхой, по реке и обратно по Нгуенхюэ на Лелой. И снова на Донгхой. Парад на всю ночь.
– Хотите сказать, что я все это услышу из своего номера?
– Только до рассвета. А потом все стихнет – минут на десять, до часа пик.
– Так это вы выбрали для меня "Рекс"?
– Я. Потому что он ближе всего от моего дома.
– Понятно.
– И еще мне нравится ресторан на крыше. И нравится танцевать.
Мы свернули на Лелой и поехали на восток.
– Молодежь называет этот круг "чай лонг ронг" – жить по-быстрому, – продолжала Сьюзан.
– Мы ни разу не превысили скорость пешехода.
– Не я придумываю названия. Я только перевожу. Это словно круиз – жизнь на быстрой тропе. Метафора, а не истинная физическая скорость.
– У меня проблемы с образностью. Время обеда.
Сьюзан что-то сказала велорикше, и мы поехали дальше. Через пять минут мы оказались перед массивным зданием, которое мне напомнило французскую оперу, а сейчас было, как объяснила Сьюзан, народным театром, хотя я не очень понял, что это значило. По одной стене театра располагалось уличное кафе. За столиками сидели европейцы и прилично одетые вьетнамцы – мужчины и женщины.
Мы покинули наших велорикш, и Сьюзан настояла, что расплачиваться будет она – доллар за себя и два за меня. Несвойственная ей щедрость. Но мне стало неудобно, и я дал ребятам еще по доллару.
Им захотелось обменяться рукопожатиями, и мы долго трясли друг другу руки. А затем велорикша Сьюзан – тот, что в другой жизни летал на реактивном истребителе, – что-то сказал.
– Он говорит, что его жене и детям четыре года назад разрешили эмигрировать в Америку, – перевела Сьюзан. – А ему нет, потому что он был офицером южновьетнамских ВВС. Но в соответствии с... мы называем это Регулярной программой выездов, американцы ведут переговоры с Ханоем, и он рассчитывает получить разрешение в будущем году.
– Скажите, что я желаю ему удачи, – попросил я.
В ответ вьетнамец что-то сказал.
– Он благодарит Америку за то, что она поддерживает его семью. Его родные неплохо живут. В Лос-Анджелесе. И помогают ему деньгами.
– Что ж... надеюсь, все будет хорошо.
Мой велорикша – пехотный капитан – ничего не добавил. И у меня сложилось впечатление, что его покинула всякая надежда.
Мы вошли в маленькое уличное кафе, которое, судя по небольшой вывеске, называлось "Ку-бар". Оно занимало часть театрального здания и отличалось минимализмом, вроде тех, где обычно околачиваются шикарные вашингтонские яппи [42] .
42
Молодой человек, обычно горожанин, преуспевающий и амбициозный, принадлежащий к категории профессионалов, способный к быстрому продвижению по служебной лестнице.