В никуда
Шрифт:
– Не сомневаюсь, что встречусь.
– Вы ему сообщили, куда собираетесь?
– Он частично выяснил мои планы по гостиничным ваучерам. И требует, чтобы я изложил ему остальное, перед тем как вернуть мне мой паспорт.
– Вы хотите, чтобы он был в курсе, куда вы едете?
– Не особенно.
– Тогда придумайте что-нибудь. Мы же с вами говорили, полиция здесь не особенно эффективна. Хотите посмотреть еще одно знаменитое место?
– Безусловно.
– Вам не скучно?
– Особенно на такой скорости.
Сьюзан обернулась и похлопала меня по
– Вот выведу своего зверя, и поедем на мишленовскую каучуковую плантацию. Хочется выбраться за город. Согласны?
– А не лучше ли мне быть поближе к гостинице на случай, если полковник-комми пожелает со мной повидаться?
– Сегодня воскресенье. Он сидит дома и изучает биографию Хо Ши Мина, пока жена варит их домашнего песика. – Она рассмеялась.
Я тоже рассмеялся. Решил, что следует рассмеяться.
Многие посчитали бы Сьюзан Уэбер настоящей мечтой мужчины. Но мне она показалась такой же, как страна, в которой жила: красивой, экзотичной, соблазнительной, словно тропический бриз в звездную ночь. Но в глубине сознания я слышал стук приближающихся ко мне бамбуковых палок.
Глава 11
Мы выскочили на улицу Ледуан – тенистый бульвар, – а затем свернули за угол. Сьюзан показала на другую сторону.
– Узнаете?
За высокой бетонной стеной со сторожевыми вышками стояло ослепительно белое шестиэтажное здание. Еще один образец противобомбовой сборной железобетонной архитектуры 60-х годов. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнал бывшее американское посольство.
– Я видела пленку, как вьетконговцы ворвались в посольство во время новогоднего наступления.
Я кивнул. Это случилось в феврале 68-го и стало началом конца. А сам конец наступил позднее – в 75-м, когда посольство превратилось в Толстую Даму, которая исполняла последнюю арию в трагической опере.
Я посмотрел на крышу и заметил небольшое сооружение, откуда 30 апреля 1975 года последние американцы покидали на вертолете посольство, когда коммунисты вплотную приблизились к этому месту. Еще одна знаменитая или печально знаменитая видеозапись: отстреливающийся морской пехотинец, а рядом плачущие и орущие вьетнамские гражданские. Разбегающиеся в надежде на спасение южновьетнамские солдаты, старающиеся сохранить спокойствие грузящиеся в вертолет посольские, кипы горящих во дворе документов, Сайгон в хаосе, посол, увозящий на родину свернутый американский флаг.
Я видел это в новостях по телевизору вместе с другими военными в сержантском клубе Форт-Хэдли – в то время я еще жил там. Помню, почти все молчали. Только время от времени то у одного, то у другого вырывалось "Черт!" или "О Боже!". Какой-то парень заплакал. Я бы ушел, но меня парализовала картина реальной драмы. А то, что я несколько раз был на территории посольства, делало для меня картину более сюрреалистичной, чем для большинства телезрителей.
Но в этот миг Сьюзан вторглась в мое путешествие во времени.
– Сейчас этим зданием владеет государственная нефтяная компания, но Вашингтон ведет переговоры,
– Зачем?
– Чтобы сровнять с землей. Нехороший образ.
Я промолчал.
– Это собственность США. Здесь можно построить новое здание консульства. Но вьетнамцы могут заупрямится – захотят сохранить аттракцион для туристов: как-никак шесть долларов за вход, для своих – бесплатно. Американцы возвращаются, – продолжала Сьюзан. – Народ хочет, чтобы они вернулись. А власти думают, как бы получить их деньги, но без них. Я каждый день это чувствую на своей работе.
Я снова задумался, зачем я здесь, но ничего не сумел решить – чересчур много было пробелов: не слишком обычная ситуация, когда человека посылают на опасное задание. Смысл появлялся только в том случае, если в уравнение подставить Сьюзан Уэбер.
– Хотите, сниму вас на фоне посольства? – спросила она.
– Нет. Поехали отсюда.
Мы пронеслись по центру Сайгона и пересекли мостик через неширокую грязную речушку.
– Мы на Ханхой, – объяснила Сьюзан. – Это остров, который в основном населяют местные жители.
Впадинный клочок земли был застроен по болотистым краям деревянными хибарами, а там, где посуше, стояли дома посолиднев.
– Куда мы едем?
– Надо взять другой мотоцикл.
Мы миновали окруженные огородами деревянные каморки, затем многоэтажные оштукатуренные дома. Сьюзан свернула в переулок, который привел нас в садик, а на поверку – открытое пространство между построенными на столбах бетонными зданиями. Все здесь было забито мотоциклами, велосипедами и всякой другой всячиной.
Мы слезли на землю, и она пристегнула "Минск" к стойке. А затем подошла к большому черному мотоциклу.
– Вот он, мой зверь. "Урал-750". Иностранцы не имеют права владеть машинами с объемом двигателя больше ста семидесяти пяти кубиков. Поэтому я храню его здесь.
– Чтобы любоваться?
– Нет, чтобы ездить. Полиция проверяет, что стоит у домов. А здесь живут мои друзья из нгуенов.
– А если задержат на дороге?
– Чтобы не задержали, надо ехать побыстрее. Это не проблема, стоит только выбраться из города. С острова Ханхой я сворачиваю на юг, пересекаю маленький мостик и через пятнадцать минут за городом. На мотоцикле местные номера, он зарегистрирован на вьетнамца – другого моего приятеля. И у полиции, даже если меня остановят, нет никаких шансов установить, кто его действительный владелец. А если сунуть пятерку, полицейские закроют глаза.
– Да, вы здесь определенно давно.
Сьюзан достала ключ из кармана и сняла с мотоцикла цепь.
– Готовы к приключению?
– Я стараюсь вести себя тихо. Разве обязательно ехать на незаконном мотоцикле?
– Нам придется подняться на солидную высоту. А вы слишком тяжелый. – Она похлопала ладонью по моему животу, что, надо сказать, меня несколько удивило.
– Чтобы ехать по шоссе, необходим шлем, – заметил я.
Сьюзан закурила.
– Вы прямо как мой отец.
Я посмотрел на нее.