В неверном свете
Шрифт:
— Что вы теперь скажете, фрау Хилибили?
— Не знаю, господин Террор, — сладким голосом парировала она.
— Вас зовут по-другому, я не смог запомнить, — печально признался комиссар и тихонько что-то запел, без слов, просто «Бу-бу-бу…»
Она невольно усмехнулась:
— Моя фамилия Ильдирим, через «и». А имя Бахар, как базар, только в середине «х».
— Хафнер, умоляю, убери руку из поддона для бумаги, еще не хватало, чтобы протокол отпечатался на твоей лапе… — Обычно вежливый Лейдиг говорил сейчас крайне нервно.
Приструненный Хафнер словно случайно прогулялся по кабинету. Его
Тойер улыбнулся прокурору:
— Догадываюсь, что вам часто приходится произносить свою фамилию по буквам?
Она кивнула и закатила глаза.
— Сейчас я попробую выговорить: Бахар Ильдирим.
— Совсем неплохо, господин Тойер. — Оба засмеялись.
Хафнер элегантно, как ему казалось, приземлился на стол шефа.
— Вообще-то что это означает? Я имею в виду, ваше имя по-немецки? Оно что-то значит? — громко спросил он.
— Да, — ответила Ильдирим, опять чуть холодней. — Бахар значит весна. А Ильдирим — молния.
Хафнер засмеялся, довольный:
— Значит, вы Весенняя Молния.
— Да, — согласилась прокурор с явной досадой. — А вы?
— Томас Хафнер. — Сыщик все еще посмеивался, довольный собой. — Самое обычное имя.
Теперь все замолчали. Лейдиг сделал знак Штерну, чтобы тот помог разобраться с принтером. Штерн кивнул, подошел к аппарату и слегка ударил по нему пару раз.
— Я играю в регби. В нашей команде, — неуверенно продолжил Хафнер, — играет один турок, так его зовут Юнус, что значит дельфин.
— Да. — Голос Ильдирим все больше напоминал скрип застрявшего ящика письменного стола. — Я знаю, что означает Юнус.
— Это же надо — чтобы человека звали Дельфин!
Молчание становилось напряженней. Хафнер слез со стола.
— Ура! Заработал! — радостно воскликнул Штерн, когда, наконец, первый листок исчез в брюхе воющего принтера.
— Итак, — обернулся Тойер к студентке, которая теперь сидела выпрямившись, с героическим видом; актриса любительского театра, играющая Софи Шолль [5] , не могла бы выглядеть трагичней. — Сейчас вам будет зачитан протокол, и, если мы верно изложили все, что вы нам рассказали, вы подпишете его. Затем можете отправляться домой. — И с надеждой добавил: — И мы тоже.
5
Софи Шолль — героиня антифашистского подполья в Германии.
Студентка храбро кивнула; среди усталых и поникших людей она выделялась, словно бамбуковый росток на куче компоста. Ильдирим сидела на стуле Хафнера, положив ноги на его письменный стол; обувь она сняла. Сквозь черные колготки слабо мерцали накрашенные ногти. Хафнера это явно приводило во все более мучительное возбуждение. Он сидел на полу в углу комнаты, будто упрямый кобольд. Лейдиг повис, словно тряпка, на своем столе. Живот Тойера напечатал, хотя сам гаупткомиссар не замечал этого, 4000 абзацев на пустом экране. Только Штерн радостно стоял, держа в руке добытую в мучениях стопку бумаги, но и он прислонился к стене.
— «Имя: Доротея Бухвальд. Родилась двенадцатого февраля тысяча девятьсот
Бухвальд важно кивнула, словно гордилась своей отчужденностью.
— «Я знаю неизвестного умершего тоже только под именем Вилли. Одного моего знакомого, у которого были большие проблемы с учебой, через его знакомую, которую я не знаю, свели с ним. Когда я провалилась по истории церкви, он рассказал мне, что есть человек, который за определенную сумму пишет рефераты для семинарских занятий. Вообще-то я никогда бы этого не сделала…»
… - …Но потом она это все же сделала, — устало произнес Тойер. — Пропусти это место.
— Потому что заболела мама! — пронзительно выкрикнула Бухвальд.
— Естественно, — согласился сыщик, — только поэтому.
Штерн снова выглядел озадаченным.
— Сколько я должен пропустить?
Лейдиг встал и с улыбкой забрал у него листки.
— Я считаю, что нам еще нужно поработать над стилистикой… Подождите-ка… вот: «Итак, я встретилась с Вилли в кафетерии студенческой столовой на Университетской площади. Мне бросилось в глаза, что он очень щуплый и говорил очень тихим голосом. Точной даты я уже не помню, это было в конце летнего семестра. После того как мы договорились предварительно, Вилли перенес разговор в кафе на Театральной площади, так как там стояли на улице маленькие столики, где нас никто не мог подслушать».
— Ну вот! — воскликнул Хафнер. — В «Калипсо», то есть там, где он бывал зимой, — добавил он без всякой необходимости, — тоже стоят маленькие столики. И там всегда играет музыка, так что чужой ничего не подслушает.
— Думаю, все и так это поняли, — буркнул Тойер. — Читай дальше, Лейдиг.
— «После того как при следующей встрече я отдала ему пятьсот марок задатка, он написал для меня научный реферат. Он получил оценку «очень хорошо». Тогда я отдала ему еще 500 марок. Я знаю, что поступила не по-христиански…»
— Хватит, — вмешалась Ильдирим и села на краешек своего стула, который до этого принадлежал Хафнеру.
— Да, нам известно еще многое, — заметил Тойер, которого захлестнуло сознание того, что они вообще ничего не знают. — Скажите фамилию вашего друга, фрау Бухвальд, и можете идти. Того самого, через которого вы познакомились с Вилли, если у вас есть и другие друзья.
Мученическая поза поникшей обманщицы сменилась детским испугом.
— Вы сообщите об этом моему профессору?
— Я не знаю вашего профессора, — проворчал Тойер. — Но если дело дойдет до процесса… — неожиданно ему захотелось проучить эту лгунью, и он воскликнул: — …тогда я ничего не могу гарантировать, абсолютно ничего!
Все посмотрели на него с болезненным участием, но студентка испугалась не на шутку.
— Я понимаю, — пискнула она. — Вы совершенно правы. Но имени моего знакомого я вам не скажу. Я дала ему слово.
— Тогда посидите тут еще немного! Мы все посидим еще немного! — грозно прорычал Тойер.
Все молчали. Бухвальд глядела в пол. Ильдирим взглядом спрашивала Хафнера, не даст ли он ей сигарету. Он счел это заигрыванием и подмигнул.
— С другой стороны, он нехорошо со мной поступил.