В нескольких шагах граница...
Шрифт:
Холодильник казался безопасным местом. После заката солнца здесь было как в пустыне. Как только мы приходили, падали на землю и засыпали словно убитые. Вы говорите, мы не были бдительны? Нам следовало выставить караул? Но ведь тогда у нас еще не было опыта, мы еще не знали, как жить в подполье. После двухнедельных скитаний, предоставленные сами себе – если мы и собирались по десять – двадцать человек, то все равно не знали, что делать, – люди измучились, одеревенели, все становилось безразличным… Да и усталость одолевала.
Может быть, кто-то нас выследил, а может, к нам проник провокатор.
В ночь на пятнадцатое
Мы проснулись от света карманного фонарика. Нам угрожали пистолеты целого отряда полицейских. О сопротивлении нечего было и думать.
«Паршивые собаки, коммунисты!» И, надев нам стальные наручники, тут же они принялись бить нас ногами.
Глава вторая
Печальная встреча. Каким образом человек при режиме Хорти оказался обвиненным в массовых убийствах. Побег – или виселица!
Тесный, узкий и темный подвал главного управления полиции на улице Зрини был переполнен, как вагон трамвая. Сюда втиснули, пожалуй, больше ста человек. Я потерял счет времени. Было темно, душно. От тяжелого спертого воздуха, от истощения я несколько раз стоя то ли засыпал, то ли впадал в забытье. А когда приходил в себя, то не помнил, час или только несколько минут был я в обмороке. Иногда открывалась дверь – вталкивали нового заключенного или кого-то вызывали, – и тогда в зависимости от времени суток полумрак прорезал луч дневного света или лампы. В подвале начиналось лихорадочное движение; люди, пользуясь моментом, жадно тянулись к струе свежего воздуха. Потом снова и снова дневной и вечерний свет сменяли друг друга. Не знаю, сколько дней держали они нас, не давая ни глотка воды, ни крошки хлеба, может быть, целую неделю. Моя память не сохранила никаких воспоминаний о событиях этих дней. Да событий никаких и не было, часы тянулись бесконечно долго; так, пожалуй, можно представить себе лишь состояние вечной обреченности.
Событий не было… Секунды отсчитывались только нашими тяжело бившимися сердцами. Иногда открывалась дверь, кого-то приводили, кого-то уводили, и больше ничего… Мы уж и не переговаривались. Где там! Ведь больше ста вырванных из жизни людей было брошено, вернее, спрессовано на этом тесном острове ужаса. Казалось, мы были похоронены заживо.
Однажды – судя по освещению, это было утро, даже раннее утро – дверь широко распахнулась… и мы увидели силуэт еле державшегося на ногах человека. С обеих сторон его поддерживали двое надзирателей.
– Вот они, твои товарищи, обнимайся! – крикнул один из них и так толкнул человека, что, потеряв сознание, тот рухнул прямо на нас.
Дверь захлопнулась. Шепотом люди передавали друг другу: «Корвин».
Сразу все задвигались. После кошмарных дней, проведенных в застенке, когда казалось, что уже ничего не существует, какое-то странное облегчение принесла мысль, что он, наш Корвин, с нами. Хотя сознание, что он не на свободе, причиняло страдание и боль.
Кто-то из товарищей по камере, назвав себя врачом, растолкал всех локтями и пробрался вперед.
Затаив дыхание мы ждали. В темноте был слышен тихий шорох, потом кто-то произнес: «Жив». На мгновение вспыхнула спичка. Не знаю, что увидели стоявшие вокруг Корвина, но все как-то сразу отпрянули. Через несколько секунд врач произнес: «Какой ужас».
– Его нужно уложить, – продолжал он. –
Мы прижались друг к другу как можно теснее и положили Корвина к стене около двери, где через щель проходило немного воздуха. Шесть человек постоянно сменялись, упирались руками в стену над Корвиным – оберегали его от возможных толчков.
Дошла очередь и до меня. К этому времени Корвин уже пришел в сознание и во что бы то ни стало хотел встать.
– Я не могу так!.. Поймите, ведь я занимаю место по крайней мере пятерых… Нет, товарищи, помогите мне подняться.
В это время открылась дверь, блеснул луч света, и он узнал меня.
– О, и ты здесь?
Я спросил, что у него болит, сказал, что здесь есть врач, если нужно, он может помочь. Корвин попробовал улыбнуться разбитыми губами. Передние зубы у него были выбиты.
– Нет, ничего не болит… Болит не это… вы не думайте… Они изощряются в пытках над человеком… – продолжал он минуту спустя. – Я смотрел на их лица… Жалкие, беспомощные. Да, беспомощные… Поверьте мне, что физическое страдание ничто. А вот предательство, унижения, душевные терзания – это больно, страшно больно. И разве могут они унизить нас? Эти?!
Кто-то попробовал пожаловаться: как, мол, мало это помещение для такого множества людей.
– Это хорошо, – сказал Корвин, – что тюрьма мала. Революцию в тюрьмы не запрячешь. Даже если всю страну они превратят в тюрьмы, всех нас им не пересажать. Сколько нас здесь! А ведь там, на свободе, нас во много раз больше и место одного займут двое.
Снова открылась дверь, и я увидел: на обеих ушных раковинах Корвина зияют дыры с кроваво-черными краями. Это во время допроса прижигали ему уши сигарами.
Не хочется подробно рассказывать обо всех ужасах, что творились в полицейских застенках. Да и не любит о них вспоминать тот, кто испытал все это.
Вот разве сказать еще несколько слов о румынах. Я упоминал о них раньше, я узнал их и с хорошей стороны. Когда всех нас распределили по камерам, каждую охранял румынский часовой. Многие из них знали по-венгерски, а среди нас оказались трансильванцы, которые говорили по-румынски. Вот часовые нам и рассказали, правда кое-чего не договаривая, но все-таки довольно откровенно, что их обманули. Им втолковывали, что коммунисты – враги всех бедняков, отнимают землю у крестьян и передают ее евреям, на коммунистических заводах рабочие трудятся в цепях, прикованы по двое друг к другу, даже те, кто работает в поле, – их гоняют туда как скотину. Ежедневно офицеры читали им лекции о коммунистах и рисовали ужасные картины.
Один из румынских часовых уступал нам каждый день свой хлеб, другой украдкой приносил сигареты, и я с благодарностью вспоминаю этих добрых людей.
До середины ноября румыны оставались в Будапеште, а спустя два дня после их ухода город заняли хортисты. В стране было образовано новое правительство, но оно ничего не изменило ни в нашем положении, ни в стране вообще.
У нас менялись только заключенные: приходили новые, уходили старые. Облавы продолжались.
Большинство арестованных было сосредоточено в концлагерях Хаймашкера, Ёркеня. Некоторых довольно быстро отпускали на свободу – нужна была рабочая сила на заводах. Они отделывались несколькими выбитыми зубами или сломанными ребрами.