В небе Балтики

Калиниченко Андрей Филиппович

— Набираем высоту, бомбить будем с пикирования, — передал я по радио своему ведомому.

Слева оказался заболоченный участок местности, там не должно быть немецких зениток. С набором высоты пошли над болотом. Маленькие "яки" виднелись сзади в просторном небе, переходя с одного фланга на другой.

Виноградов склонился над планшетом, выполняя расчеты на бомбометание с пикирования. Высота полторы тысячи метров. Выше забираться не следует, чтобы использовать солнце, которое уже клонилось к горизонту.

Развернулись к железной

дороге. Пути перед станцией были буквально забиты поездами. У меня глаза загорелись. От линии фронта было всего километров семь. Я никогда раньше не видел такого скопления эшелонов в непосредственной близости от переднего края. Гитлеровцы спешно отступали. Им было не до предосторожностей. К тому же другой дороги не было. Южнее простирались огромные болота, а севернее — берег Финского залива.

— Сейчас мы их накроем! — радовался Виноградов.

— Целься получше, Толя. Такой случай больше не подвернется!

Вспыхнули разрывы зениток. Сначала снаряды рвались в стороне, потом все ближе и ближе. Аносов шел в правом пеленге рядом с моим самолетом. Истребители прикрытия держались несколько выше. Виноградов вертелся в кабине, торопился. Но вот он замер на некоторое время, всматриваясь в глазок прицела. Я забыл обо всем на свете. Ничто в мире меня тогда не интересовало. Единственным желанием было — разбомбить эти эшелоны. Самолет вздрогнул от разрыва зенитного снаряда, но сворачивать было нельзя: Толя прицеливался. Я должен точнее удержать машину в горизонтальном полете.

— Пошел! — скомандовал штурман.

Я отжал штурвал. Машина понеслась к земле. Справа пикировал Аносов. Теперь зенитные снаряды рвались гораздо выше. Немецкий эшелон стремительно приближался, увеличиваясь в моем прицеле. Нажал на кнопку — бомбы полетели. На максимальной скорости, со снижением проносимся над передним краем и уходим на свою территорию.

На земле шел бой. Пролетая навстречу друг другу, небо чертили трассирующие пули и реактивные снаряды, тускло вспыхивали огоньки артиллерийских выстрелов, дымились очаги пожаров. Но дым с места нашего удара поднимался выше всех — горели два железнодорожных эшелона. А в трехстах метрах от них по шоссе на запад двигались вражеские автомашины. Цель подходящая.

— Заходим на штурмовку, — передал я по радио своему ведомому и резко развернулся для атаки. На развороте Аносов несколько отстал.

"Правильно делает, — подумал я, наблюдая за Аносовым, — при штурмовке нужно иметь свободу маневра". По самолету начали бить зенитные автоматы, но точность была невелика. Я бросил машину в пике, чуть подвернул влево, и перекрестье прицела легло точно на автоколонну. Нажал на гашетку — в кабине запахло пороховой гарью. Огненные трассы потянулись от самолета к земле. Аносов пикировал рядом, поливая фашистов горячим свинцом.

И вдруг ровный гул двигателей прервался. Короткие хлопки... перебои в работе правого мотора, машину потянуло вправо. Высота сто метров, но и она уменьшалась. С земли огонь по самолету

усилился. Что делать? Быстро задвигал сектором газа, открыл топливный кран кольцевания, но мотор только фыркал, а не тянул. Самолет с креном шел на одном моторе.

— Скорее разворачивайся к своим! — крикнул Виноградов.

Осторожно положил самолет в левый вираж. Штурман тем временем вел огонь из своего пулемета. Вдруг мотор резко увеличил обороты. Самолет заскользил и пошел в набор высоты. Я прислушался — оба двигателя работали нормально. Что же было с правым мотором? Видимо, в бензопровод попало немного воды.

— Где Аносов? — спросил я штурмана.

— Не вижу, — осмотревшись, ответил Виноградов. Стрельба зениток прекратилась. Мы были над своей территорией.

— Четырнадцатый, где находишься? — запросил я Аносова.

Ответа не было. Я стал в круг и несколько раз повторил запрос.

— "Бирюза", "Бирюза", четырнадцатый ушел в сторону после штурмовки и потерялся из виду, я — "Акула", прием, — услышал я ответ ведущего истребителей прикрытия.

— Толя, давай курс на аэродром, идем домой, — обратился я к штурману.

Летели молча. Черные тучи свисали чуть ли не до самой земли. Временами мы попадали в снегопад. Тогда я переводил самолет почти на бреющий.

Под Кронштадтом тоже валил густой снег, но отсюда я мог найти свой аэродром, как говорится, с закрытыми глазами. "Яки" еще плотнее прижались ко мне с двух сторон, образуя тупой клин. Таким строем мы прошли над аэродромом. Быстро темнело. Со старта одна за другой взлетали зеленые ракеты, показывая нам направление захода. Это было весьма кстати. Снижаясь, я не видел ни посадочных знаков, ни полосы, только ракеты. Но все обошлось благополучно. "Спасибо за помощь", — подумал я о тех, кто пускал ракеты, когда самолет коснулся земли. Следом за мной сели истребители.

"Что я доложу командиру об Аносове? Потерял такого летчика, близкого друга. И даже не видел, как это произошло. Пропал без вести..." — думал я, вылезая из кабины.

— Товарищ командир, какие замечания по работе матчасти? — осведомился механик самолета старший сержант В. С. Золотов.

— Замечаний нет, — хмуро ответил я.

Тут же стоял техник звена В. М. Покровский. Он, видно, понял мою тревогу. Пока я отстегивал лямки парашюта, техник-лейтенант обошел вокруг самолета. Не обнаружив пробоин, он приблизился ко мне и с улыбкой сказал:

— Аносов сел пять минут тому назад.

— Как сел? — удивился я и быстро зашагал к его самолету.

Значит, он бросил ведущего, нарушил основной закон боя, один ушел домой? Но почему? Неужели... Да нет же. Он воевал азартно и летал смело.

Аносов, подсвечивая механику фонариком, осматривал самолет, подсчитывал пробоины, а штурман делал какие-то записи в бортжурнале.

— Почему один ушел от цели? — строго спросил я его.

— Забарахлил мотор.

— А почему на мой вопрос не ответил?