В небе Балтики
Шрифт:
— Я давно летаю на прикрытие пикировщиков, — сказал Ломакин. — Считаю эту задачу хотя и трудной, но почетной. Нам не менее приятно, чем вам, когда бомбы попали в цель. Ведь в вашем успехе есть и наша доля...
Частые встречи с истребителями способствовали укреплению нашей дружбы, а она в свою очередь усилению ударов по врагу. В этом мы скоро убедились на деле.
Летом 1943 года бои разгорелись с новой силой. Наибольшую активность войска Ленинградского и Волховского фронтов проявляли в районе Синявино, чтобы улучшить здесь свои позиции. Линия нашей
Центральной ареной боев стали Синявинские укрепления. Жаркие июльские дни с короткими ночами и многократными вылетами изматывали нас. Поэтому все искренне обрадовались, когда, проснувшись, увидели над аэродромом пелену тумана. Можно было немного отдохнуть. На стоянках находились техники, заканчивавшие подготовку самолетов к полету. Они знали, как недолго держится предутренний летний туман. Вскоре действительно небо прояснилось и стало снова припекать солнце.
Мы собрались в землянке.
— Вот на этом участке вражеского переднего края, — сказал Раков, проводя карандашом по карте, — находятся огневые точки. Нужно уничтожить их и тем самым помочь нашей пехоте овладеть стратегически важной дорогой...
Задание не отличалось сложностью и новизной. Мы уже не раз летали на бомбометание неприятельских артбатарей, обстреливающих Ленинград. Поэтому подготовка к вылету заняла немного времени.
...К Синявинским укреплениям шли на высоте три тысячи метров. Под нами проплывало огромное болото, густо изрытое воронками. Заполненные водой, они поблескивали на солнце, блики слепили глаза. Последние клочья тумана сползли по низинам на север, к Ладожскому озеру.
Вот и синявинский коридор — единственная на суше магистраль, связывающая Ленинград с Большой землей!
Монотонно гудели моторы. Иногда их голос повышался, будто они просили прибавить газу. Впереди шел Раков. У него свой, особый, летный почерк ровный, строго рассчитанный.
Неожиданно ведущий начал разворачиваться на обратный курс. "Куда он нас хочет вести? — с недоумением подумал я. — Уж не домой ли?"
— Боевой курс триста градусов. Приготовиться к атаке! — четко скомандовал Раков.
Я осмотрелся. Лучшая видимость была в направлении полета. Оставшееся за спиной солнце теперь отлично освещало землю. Глянул на компас — триста градусов. Все стало ясно: атаковать объект будем с солнечной стороны, а после пикирования уходить прямо на свою территорию. Удар нанесем внезапно. Вот оно мастерство ведущего!
Хитрость удалась. Гитлеровцы открыли огонь, когда наши первые самолеты обрушили на их головы смертоносный груз. В пике мы переходили парами, без перестроения. Прицеливались только ведущие, а ведомые сбрасывали бомбы по их сигналу. Эскадрилья все время держалась компактно.
Я шел в строю
Штурман попросил немного довернуть машину, и цель пошла точно по курсовой черте. Все хорошо. Затаив дыхание, Виноградов следил за кольцом пузырька, перекрестьем прицела и наплывающей артбатареей врага. Наконец они совместились.
— Пошел! — скомандовал штурман.
Я отжал штурвал. Самолет, опустив нос, устремился вниз с нарастающей скоростью.
— Фотоаппарат включил! — доложил Виноградов.
Я нажал кнопку на штурвале, и бомбы отделились от пикировщика. Стрелка указателя скорости приближалась к последней метке. Из пикирования самолет выходил вяло. Изо всех сил я потянул штурвал на себя. Перегрузка сдавила ноги, голову, все тело. Описав дугу, "пешка" вышла на горизонтальную прямую. Зенитные снаряды рвались далеко позади. Гитлеровцы не предполагали, что Пе-2 может развивать такую бешеную скорость.
— Насчитал только одиннадцать "пешек", — доложил Виноградов, когда мы пристраивались к группе. — Одной не хватает.
— Кого же нет в строю?
— Сохиева, — немного помолчав, ответил Виноградов. "Неужели его сбили? — с тревогой подумал я. — Но когда? Почему этого никто не видел? Возможно, "мессер" подкрался незаметно?"
Отсутствие самолета Сохиева нарушило симметрию строя. Тогда один "як" вплотную пристроился к машине Анатолия Журина. По номеру на фюзеляже я узнал истребитель Анатолия Ломакина.
— Журин с Ломакиным в любви объясняются, — с иронией сказал Виноградов, кивнув головой в их сторону.
Большая дружба двух Анатолиев проявлялась и на земле, и в боевых полетах. Они познакомились еще до войны — на школьной скамье. Потом вместе поступили в авиационное училище, вместе начали летать. В военные годы истребитель Журин по воле судьбы стал бомбардировщиком. Но те же дороги войны снова свели их в блокадном Ленинграде.
Истребитель Ломакина словно прилип к "пешке", до самого аэродрома держался крылом к крылу. Затем он резко отвалил влево и пошел на посадку.
А меня на всем обратном пути не покидала тревожная мысль: "Где же Сохиев?" Но буквально через минуту после посадки я вдруг увидел бегущий по рулежной дорожке самолет № 17: это была машина Сохиева!
— Харитоша, жив? — бросился я обнимать своего друга, когда он вылез из кабины.
— Малость маху дал на боевом курсе, — улыбаясь, ответил Сохиев. — Вот и пришлось задержаться в гостях у немцев.
Смело и даже дерзко летал Сохиев. Если на земле штурману Мельникову иногда удавалось охладить его горячность, то в боевом полете он был неукротим. Штурман знал эту черту характера летчика и в воздухе старался не перечить ему.