Шрифт:
В два часа ночи у дверей хижины кто-то позвал:
– Антонио! Антонио!
Антонио вскочил с постели. Сосед, с которым он обычно вместе рыбачил, зашел за ним, – пора выходить в море.
Спал Антонио в эту ночь совсем мало. До одиннадцати он протолковал с женой: бедняжка Руфина беспокойно ворочалась в кровати, обдумывая, как свести концы с концами. Дела шли из рук вон плохо. Ну и лето же нынче выдалось! В прошлом году тунец в Средиземном море шел сплошным косяком! Меньше чем двести – триста арроб в день тогда и не ловили –
Маленькая гавань теперь была забита до отказа. Целая флотилия выстраивалась там на ночь – не повернешься! Да, лодок стало больше, но рыба почти совсем пропала. Одни водоросли в сетях да мелкая рыбешка, от которой на сковородке ничего не остается. Тунцы, видно, выбрали в этом году другой путь, и никто не мог похвастать, что поймал хоть одного.
Руфина была в полном отчаянии: в доме ни гроша, задолжали и в булочную и в лавку, а тут еще сеньор Томас, отставной шкипер, ростовщик, державший в руках всю деревню, донимает непрерывными угрозами – требует хоть небольшого взноса в счет тех пятидесяти дуро, которые они заняли под проценты, чтобы достроить лодку; статная и легкокрылая красавица поглотила все их сбережения…
Одеваясь, Антонио разбудил сына, девятилетнего "юнгу", выполнявшего в море работу взрослого мужчины.
– Может, хоть сегодня повезет, – пробормотала, не вставая, Руфина. – Корзинка с едой на кухне. Вчера в лавке мне уже не хотели в долг давать… О господи, да что ж это за собачье ремесло такое!
– Замолчи, жена! Море свирепо, да бог милостив. Вчера, говорят, видели такого тунца, что один потянет арроб тридцать с лишним. Вот бы поймать его – шестьдесят дуро, это уж как пить дать!
И рыбак, заканчивая сборы, рисовал в своем воображении громадную, отбившуюся от стаи рыбину, которая в силу привычки пришла в те же воды, что и в прошлом году.
Маленький Антоньико, уже вполне готовый, стоял посреди комнаты, серьезный и гордый сознанием, что зарабатывает себе на хлеб в том возрасте, когда другие дети еще играют. На плече он держал корзину с провизией, а в руке – плетенку с мелкой рыбешкой, лучшей приманкой для тунцов.
Отец и сын вышли из дому и зашагали вдоль берега моря прямо к пристани. Сосед, поджидая их в лодке, уже готовил паруса.
Рыбачья флотилия выходила в море. В темноте покачивался лес мачт, мелькали черные силуэты матросов, с глухим шумом ударялись о палубу снасти, слышался визг веревок в блоках, и, словно огромные простыни, взмывали кверху и реяли по ветру паруса.
Прямые улицы деревушки выбрасывали к самой воде свои беленькие домики, где селились приезжавшие на лето к морю горожане. Вблизи мола ярко освещенные окна большого дома пылали, как раскаленные горны, заливая бухту красноватыми потоками света. Казино! Антонио посмотрел на него с ненавистью. Вот как проводят ночи эти господа! Играют в карты на деньги! Им небось не приходится вставать чуть свет, чтобы добыть себе кусок хлеба!
– Живей, живей! Вон сколько
Рыбаки взялись за веревки. Большой латинский парус медленно пополз вверх, надулся и заполоскался по ветру.
Сначала лодка тихо плыла по спокойной глади бухты, затем миновала мыс, закачалась на волнах и вышла в открытое море.
Впереди – бескрайняя тьма ночи, озаряемая лишь мерцанием звезд; а вокруг – лодки, со всех сторон остроконечные лодки, точно призраки, скользящие по темным волнам.
Сосед поглядел на горизонт.
– Антонио, ветер-то меняется.
– Я и сам вижу.
– Похоже, буря собирается.
– Ничего! Так держи! Уйдем подальше от этих трусов.
И лодка, вместо того чтобы повернуть и идти вдоль берега, как другие, продолжала держать курс в открытое море.
Рассвело. Багровый блин солнца отражался в море огненным треугольником, и волны пылали, точно зарево чудовищного пожара. Антонио сидел на руле, сосед около мачты, а мальчуган на носу пристально вглядывался в море. С кормы и бортов свешивалось в воду множество крючков с нацепленной приманкой. Время от времени леска дергалась, и рыбка, как оживший кусочек олова, взлетала и переворачивалась в воздухе… Но клевала одна мелюзга- улов никудышный!
Так прошло несколько часов. А лодка все неслась вперед и то ложилась на борт, то взлетала на гребень волны, обнажая свое красное брюхо. Становилось жарко, и Антоньико все чаще спускался в тесный трюм, чтобы напиться воды из бочки.
К десяти часам утра берег совсем исчез из виду, и лишь вдалеке, словно плавники фантастических белых рыб, маячили паруса других лодок.
– Послушай-ка, Антонио, – взмолился наконец сосед, – да что мы, в Оран, что ли, идем? Уж коль здесь рыба не клюет, так, сколько ни плыви, все проку не будет.
Антонио повернул руль и повел лодку правым галсом, вдоль берега, не приближаясь к нему.
– Давай закусим, – сказал он весело. – Тащи сюда корзину, куманек. А там, глядишь, и рыба клевать надумает.
На завтрак каждый получил большую краюху хлеба и луковицу…
Между тем ветер усилился, и лодку бросало на крутых волнах. Вдруг на носу раздался крик Антоньико:
– Пап, рыба! Да большущая какая! Тунец!
Луковицы и хлеб покатились по палубе; мужчины перегнулись за борт. В самом деле – тунец! Огромный, жирный, пузатый! Черная бархатная спина его виднелась почти у самой поверхности воды. Наверно, тот самый "холостяк", о котором без конца толковали рыбаки!
Легкими взмахами сильного хвоста гигантская рыбина быстро передвигалась, показываясь то у одного, то у другого борта лодки, исчезала в глубине и снова всплывала.
Покраснев от волнения, Антонио поспешно забросил леску с крепким, толщиной в палец, крючком.
Вокруг лодки тотчас образовался водоворот, и она резко накренилась, словно кто-то со страшной силой вцепился в киль, пытаясь остановить и опрокинуть суденышко. Палуба качалась, уходила из-под ног, мачта трещала под напором ветра… Но вдруг – толчок, лодка подскочила и снова понеслась по волнам.