В круге первом
Шрифт:
Но если начнут взламывать дверь, подбирать ключи?..
Симочка прошла в акустическую будку. Она сделала это безотчётно, не связывая с часовым, взгляд которого туда не проникал. На пороге этой тесной каморки она прислонилась к толстой полой двери и закрыла глаза. Ей не хотелось сюда даже войти без него. Ей хотелось, чтоб он её сюда втянул, внёс.
Она слышала от подруг, как всё происходит, но представляла смутно, и волнение её ещё увеличивалось, и щёки горели сильней.
То, что
Да! Она бы очень хотела ребёнка и воспитывать его, пока Глеб освободится! Всего только пять годиков!
Она подошла сзади к его вертящемуся гнуткому жёлтому стулу и обняла спинку как живого человека.
Покосилась в окно. В близкой черноте угадывалась вышка, а на ней – чёрный сгусток всего враждебного любви – часовой с винтовкой.
В коридоре послышались шаги Глеба, он ступал тише обычного. Симочка порхнула к своему столу, села, придвинула трёхкаскадный усилитель, положенный на стол боком, с обнажёнными лампами, и стала его рассматривать, держа маленькую отвёрточку в руке. Удары сердца отдавались в голову.
Нержин прикрыл дверь негромко – чтобы звук не очень разнёсся в безмолвном коридоре. Через опустевший без вокодерских стоек простор он увидел Симочку ещё издали, притаившуюся за своим столом, как перепёлочка за большой кочкой.
Он её так прозвал.
Симочка вскинула навстречу Глебу светящийся взгляд – и обмерла: лицо его было смущено, даже сумрачно.
До его входа она уверена была: первое, что он сделает, – подойдёт поцеловать, а она его остановит – ведь окна открыты, часовой смотрит.
Но он не кинулся вокруг столов. Он около своего остановился и первый же объяснил:
– Окна открыты, я не подойду, Симочка. Здравствуй! – Опущенными руками он опёрся о стол и, стоя, сверху вниз, смотрел на неё. – Если нам не помешают, нам надо сейчас… переговорить.
Переговорить?
Пе-ре-го-во-рить…
Он отпер свой стол. Одна за другой, звонко стукнув, шторки упали. Не глядя на Симочку, деловыми движениями Нержин доставал и развёртывал разные книги, журналы, папки – так хорошо известную ей маскировку.
Симочка замерла с отвёрткой в руке и неотрывно смотрела на его безглазое лицо. Её мысль была, что субботний вызов Глеба к Яконову давал теперь злые плоды, его теснят или должны услать скоро. Но почему ж он прежде не подойдет? не поцелует?..
– Случилось? Что случилось? – с переломом голоса спросила она и трудно глотнула.
Он сел. Попирая локтями раскрытые журналы, обхватил растягом пальцев справа и слева голову и прямым взглядом посмотрел на девушку. Но прямоты не было в том взгляде.
Стояла глухая тишина. Ни звука не доносилось. Их разделяло два стола – два стола, озарённые четырьмя
И этот взгляд часового был как завеса колючей проволоки, медленно опускавшаяся между ними.
Глеб сказал:
– Симочка! Я считал бы себя негодяем, если бы сегодня… если бы… не исповедался тебе…
– ?
– Я как-то… легко с тобой поступал, не задумывался…
– ??
– А вчера… я виделся с женой… Свидание у нас было.
Симочка осела, стала ещё меньше. Крыльца её воротникового банта безсильно опали на алюминиевую панель прибора. И звякнула отвёртка о стол.
– Отчего ж вы… в субботу… не сказали? – подсеченным голосом едва протащила она.
– Да что ты, Симочка! – ужаснулся Глеб. – Неужели б я скрыл от тебя?
(А почему бы и нет?..)
– Я узнал вчера утром. Это неожиданно получилось… Мы целый год не виделись, ты знаешь… И вот увиделись, и…
Его голос изнывал. Он понимал, каково ей слушать, но и говорить было тоже… Тут столько оттенков, которые ей не нужны, и не передашь. Да они самому себе непонятны. Как мечталось об этом вечере, об этом часе! Он в субботу сгорал, вертясь в постели! И вот пришёл тот час, и препятствий нет! – занавески ничто, комната – их, оба – здесь, всё есть! – всё, кроме…
Душа вынута. Осталась на свидании. Душа – как воздушный змей: вырвалась, полощется где-то, а ниточка – у жены.
Но, кажется – душа тут совсем не нужна?!
Странно: нужна.
Всё это не надо было говорить Симочке, но что-то же надо? И по обязанности что-то говорить Глеб говорил, подыскивал околичные, приличные объяснения:
– Ты знаешь… Она ведь меня ждёт в разлуке – пять лет тюрьмы да сколько? – войну. Другие не ждут. И потом она в лагере меня поддерживала… подкармливала… Ты хотела ждать меня, но это не… не… Я не вынес бы… причинить ей…
Той! – а этой? Глеб мог бы остановиться!.. Тихий выстрел хрипловатым голосом сразу же попал в цель. Перепёлочка уже была убита. Она вся обмякла и ткнулась головой в густой строй радиоламп и конденсаторов трёхкаскадного усилителя.
Всхлипывания были тихие как дыхание.
– Симочка, не плачь! Не плачь, не надо! – спохватился Глеб.
Но – через два стола, не переходя к ней ближе.
А она – почти беззвучно плакала, открыв ему прямой пробор разделённых волос.
Именно от её беззащитности простёгивало Глеба раскаяние.
– Перепёлочка! – бормотал он, переклоняясь вперёд. – Ну, не плачь. Ну, я прошу тебя… Я виноват…
Больно, когда плачет эта, – а та? Совсем непереносимо!
– Ну, я сам не понимаю, что это за чувство…