В краю гор и цветущих долин

У каждого человека есть предназначение. Кому-то суждено быть врачом, кому-то учителем, кто-то идёт в спасатели, а Роза Белоусова родилась для того, чтобы стать партийным секретарём.

Уже в двадцать три года она возглавляла районный комитет комсомола. В тридцать – районный комитет КПСС, а вскоре партийная вертикаль усадила её в кресло второго секретаря Городского комитета. Даже крушение советского государства не помешало

ей исполнять должностные обязанности. В капиталистической реальности появилась другая КПСС – «Коммунистическая партия социальной справедливости». Там-то Роза Белоусова и нашла себе место.

Каждый день она просыпалась в пять утра, и так как в её жизни не было ни детей, ни внуков, а только три похороненных мужа и кот Персик (вполне живой и бодрый), она приходила на работу ни свет ни заря. Сразу же начинался обзвон секретарей первичных отделений, членов Союза ветеранских организаций, и до каждого доводилось одно и то же – взносы, взносы, взносы, подписка на партийные издания, собрания, пленумы и ещё раз взносы. К обеду мобильный телефон раскалялся и отказывался звонить, но Роза Белоусова имела язык без костей, и святое дело партийного строительства продолжалось личными беседами с работниками аппарата и со случайно забредшими в Комитет прохожими.

Однажды эта семидесятилетняя старушка пришла в Комитет и обнаружила под своим рабочим столом розовый лифчик. Брезгливо морщась, Белоусова ушла из кабинета в актовый зал и села там, охая и ахая.

Часов в девять появился бухгалтер Геннадий Прибрежный. Ему шёл шестидесятый год. Когда он увидел бледное лицо Белоусовой, левый край его густых седых усов нервно дёрнулся.

– А что же вы не у себя?

– Зайдите в кабинет и посмотрите. Наша молодёжь совершенно лишилась совести. Мне опять жаловаться? Я пойду к Козинцеву! Это же какой-то позор! Позор!

Прибрежный заглянул в кабинет и вывалился обратно, сотрясаясь от смеха.

– Роза Алексеевна, и на старуху найдётся проруха?

– Сделайте что-нибудь!

– Вот ваша молодёжь придёт, пусть сама и делает, сами тут разберётесь.

Прибрежный побежал к себе в кабинет дописывать статью. Статья была посвящена реконструкции центральной улицы Севастополя – Большой Морской, а именно тому уродливому виду, который хотели придать ей заезжие архитекторы. Особое отвращение вызывали у Прибрежного велодорожки. Подумать только – велодорожки в историческом центре города! Он чувствовал себя ответственным дать отпор этому святотатству.

Часы показали половину десятого, в Комитете появилась орговик Лиза Штепа и прощебетала звонким голоском:

– Здравствуйте, Роза Алексеевна.

– Лизочка, – Белоусова чуть не плакала. – Зайди туда, посмотри, что молодёжь нам оставила.

Штепа встала перед закрытой дверью и с недоумением и страхом посмотрела на Белоусову. Просунув голову внутрь, воскликнула:

– Ой, а что это?

Белоусова завыла от отчаяния. Штепа, перепугавшись, села рядом с ней и взяла её старческие руки в свои.

– Дорогая,

что с вами?

– Сколько можно! Я много раз говорила Козинцеву, что нельзя так работать, ну нельзя. Молодёжь совсем распоясалась.

– Знаете, Роза Алексеевна, мне вот никто никогда не поможет. Сколько раз я просила вовремя сдать отчёты, и никто не откликнулся, мимо ушей всё.

– Я не могу так работать. У меня в понедельник собрание, мне надо обзвонить всех по взносам, время же идёт.

Тут в Комитет пришёл Иван Коновальцев – юноша двадцати пяти лет, который руководил местным Союзом коммунистической молодёжи. Он имел густую шевелюру чёрных, как вороново крыло волос, стройную, подтянутую фигуру, и вообще был красив собой.

Он обожал всякую военщину. В своей вотчине, в Союзе, он ввёл военную форму – юноши ходили в куртках австрийской армии и в обычных чёрных беретах. Девочки одевались проще – белые рубашки из военторга и черные юбки. Сам Коновальцев, как и подобает главнокомандующему, одевался в генеральский китель армии США и в кожаный плащ а-ля НКВД. На кителе висел иконостас разноцветных значков и медалей: выпускник МГУ, ворошиловский стрелок, участник шестого съезда Союза молодых коммунистов, «50 лет полёта первого человека в космос», «60 лет Победы», «65 лет Победы», «90 лет Октябрьской революции», «95 лет Октябрьской революции», «200 лет Лермонтову».

– Драсте, – буркнул он, проходя по актовому залу.

– Стой, Ваня, – засуетилась Роза Алексеевна. – Скажи, пожалуйста, это твои бойцы вчера здесь оставались?

– У нас было вчера собрание, – медленно начал Коновальцев. Когда речь заходила о его вотчине, он начинал напрягаться. – Проходило оно до семи вечера, а потом все разошлись.

– Да? Зайди ко мне в кабинет, посмотри.

Он заглянул в кабинет, и лицо его преисполнилось отвращения.

– Хочешь сказать, это не твои бойцы наследили?

– Ванины ребята никогда бы такого не сделали, – сказала Лиза. – Правда ведь, Вань?

– Роза Алексеевна, я даю вам честное слово, что после собрания все мои подопечные разошлись, и когда я лично закрывал Комитет, никого больше не осталось. Не знаю, откуда взялось это.

– Вот видите, не могла наша молодёжь. У Вани все ребята как на подбор, – верхняя губа Лизы приподнялась, обнажив полоску заячьих зубов. У неё была отталкивающая улыбка.

Белоусова не унималась:

– Где твой товарищ? Почему его до сих пор нет на рабочем месте?

– Я не знаю, где сейчас Пётр. Его рабочий день начинается в девять, но обычно он приходит к десяти или к одиннадцати.

– Так же нельзя работать! Я тут с семи утра сижу, у меня обзвон стоит!

– Может, и правда надо у Петра спросить? – Лиза посмотрела на Коновальцева наивным детским взглядом.

– Вот он придёт, ты у него и спросишь.

– Ваш Пётр ничего не делает, сидит весь день, уткнувшись в компьютер. «Я работаю», – он мне заявляет, а я тут, наверное, штаны просиживаю. Так же нельзя работать!