В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
— Надежда знает? — тихо спросил Пятницкий.
— Ещё нет, — ответил Каминский. — Сейчас приеду домой — скажу.
— А я не могу... — Голос Иосифа Ароновича прервался. — Моя Юлия... Не могу! Словом, пусть будет как будет... Узнает потом.
Неожиданный порыв бросил их друг к другу. Они крепко обнялись и так стояли молча несколько мгновений...
... — И вот что, Гриша! — Владимир Ильич был радостно возбуждён. — Мы затеяли с Иосифом замечательную прогулку к озеру Морское Око. Я уже там бывал. Сказочная дорога через горы, хотя и не из лёгких. Путь займёт весь
— С удовольствием, Владимир Ильич.
— И отлично! И просто замечательно! — Ленин нетерпеливо прохаживался по комнате. — Наденька нам провизию организовала, сейчас быстро попьём чайку и — в путь!
— А в пути, — сдержанно улыбнувшись, — сказал Иосиф Пятница (его настоящая фамилия была Таршис. Таршис Иосиф Аронович), — никаких разговоров о политических делах. Иначе я не иду.
— О политике ни полслова, обещаю! — засмеялся Ленин. — Любуемся горами, дышим полной грудью, физическая нагрузка — идём, идём, всё вперёд, всё выше! Ах, в какие дивные места я вас поведу! Впрочем, сначала на местном поезде мы добираемся до Закопане, путь к Морскому Оку начинается оттуда. А до поезда — полтора часа. Так что поспешим!
...Потом, много лет спустя и на пороге смерти, в своей одиночной камере на Лубянке, Григорий Наумович Каминский вспоминал во всех подробностях эту дальнюю прогулку, но особенно один эпизод из неё, как при вспышке молнии. Именно — при вспышке молнии!
Путь к горному озеру Морское Око был труден, долог, узкая тропа круто поднималась в горы, делая причудливые повороты, и вдруг открывался дикий, величественный пейзаж: крутой обрыв вниз, в густые заросли леса и кустарника, каменные утёсы, вздымающиеся к пасмурному небу, влажный ветер в лицо...
В скалы были вбиты железные скобы, за которые надо было хвататься, чтобы удержать равновесие, так узка была тропа, и шедший впереди Ленин часто говорил:
— Осторожно! И не смотрите вниз.
Морское Око было одним из пяти горных озёр среди Татр, до него путешественники добрались во второй половине дня — за очередным поворотом тропы вдруг открылась внизу голубая сверкающая чаша, вправленная в обрывистые скалы — действительно Око...
Глаз было невозможно оторвать от этой волшебной и совершенной картины.
И тут внезапно, неестественно быстро стало темнеть, порывистый сильный ветер из-за вершин Татр вываливал, казалось, невидимой могучей рукой громады чёрных туч, они стремительно заволакивали небо. Вдруг оказалось, что и Морское Око уже погрузилось в тучи, только не чёрного, а серо-белого цвета. Всё двигалось, менялось, ураганный ветер гнул книзу кроны деревьев, волнами пробегал по густым кустарникам. Округа наполнилась шумом и стоном. Темнело всё больше и больше...
Первая ослепительная молния мгновенным зигзагом рассекла чёрное небо, и тут же оглушительный гром, многократно повторенный горным эхом, грохочущей колесницей прокатился вверху.
— Сейчас ливанёт! — громко сказал Иосиф Пятница. — Смотрите, впереди навес, прямо горная хижина. И скамейка есть!
Они едва успели укрыться под скалой, которая надёжным каменным потолком нависла над ними, как рухнул ливень, и всё потонуло в его мощном однотонном гуле.
Сели на широкую
— Люблю грозу! Чрезвычайно люблю! — прокричал Ленин. — Поступим так. Кончится это великолепие, спустимся вниз, там есть гостиница, единственная, как вы понимаете, в этих местах. Придётся тут заночевать. А в обратный путь, милостивые государи, раненько утром. — Владимир Ильич засмеялся. — Грохочет! Как славно грохочет!
А Григорий Каминский, совсем недавно буквально потрясённый красотой Морского Ока, гор вокруг него, величием и совершенством мира, в центре которого оказался, вдруг ощутил некий потусторонний ужас... Все изменилось вокруг, преобразилось ужасным образом: реальность жизни растворилась в хаосе, шуме, завывании ветра, раскатах грома, следовавших без передышки. Молнии полосовали чёрное, клубящееся небо, выхватывая из серой дождевой мглы уродливые фигуры скал, вершины деревьев ураган разрывал на части, и они казались живыми существами, прикованными злыми силами к земле и терзаемыми ими.
Но буря продолжалась недолго. Гроза начала отодвигаться за горную гряду, невидимую путешественникам, — каменный грот, в котором они укрылись, закрывал то пространство, куда смещалась разбушевавшаяся стихия. Внезапно, будто его отрубили, стих ветер, раскаты грома становились всё глуше и глуше, постепенно превратившись в отдалённое урчание. Молнии тоже вспыхивали в той стороне, куда ушла гроза, и только их отсветы, то малиновые, то фиолетовые, всё ещё ярко озаряли окрестность.
Ливень перешёл в ровный дождь, и в его монотонном шуме было умиротворение.
— Да, да! Только таким образом!
Каминский и Иосиф Пятница одновременно повернулись, услышав резкий голос Ленина.
И Григорий не узнал Владимира Ильича: упёршись локтями в колени, он вскинул голову, лицо было напряжено, яростно-хмуро, прищуренные глаза, казалось, через пелену дождя видели нечто враждебное, требующее уничтожения. Столько непримиримости, упорства и воли к борьбе было в них.
— Тут одна славная молния мне и название статьи высветила: «Российская буржуазия и российский реформизм»...
— Владимир Ильич, — перебил Иосиф Пятница, — мы же договорились!
Ленин на эти слова не обратил никакого внимания.
— Весьма характерно! Теперь на реформы уповают не только наши господа либералы всех мастей, кадетствующие журналисты, эти продажные писаки, вожди октябристов и прочая сволочь. Нынче за реформы и наши миллионеры из купеческого сословия, эти новые нувориши, хозяева современной России. — Ленин смотрел на Каминского, но Григорий понимал, чувствовал, что Владимир Ильич, захваченный своими яростными мыслями, не видит его. — Извольте радоваться! На Нижегородской ярмарке миллионер Салазкин от имени всего российского купечества выступает с требованием немедленных реформ, провозглашённых в Манифесте семнадцатого октября и, естественно, оставшихся на бумаге. Согласен, реформы великолепны, буде они осуществимы: «Незыблемые основы гражданской свободы», «действительная неприкосновенность личности», «свобода совести, слова, собраний и союзов», «дальнейшее развитие начала избирательного права». Прямо дух захватывает! — Злая ирония звучала в голосе Ленина.