В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
С.И. Степанов. ...Господи, Господи! Может быть, всё, что происходит сейчас в стране, уже с нами, с партией, началось тогда? Было заложено тогда?
Не хватает воздуха, нечем дышать.
Скорее бы! Скорей...
Сергей Иванович Степанов умер четырнадцатого августа 1935 года.
3 февраля 1997 года
...Был неделю в Туле — в областном архиве открыли ещё несколько раньше «засекреченных» фондов. Да, именно так: тайное да будет явным. Рано или поздно, но обязательно будет явным.
Всегда поездка в этот город для меня томительна, полна волнений, воспоминаний: студенческие годы (волею судеб Тула — родина моей мамы, дед, Иван Васильевич Сафронов, был купцом второй гильдии, почётным гражданином города; как странно, что можно об этом сегодня сказать открыто...), первая сокрушительная любовь (Маша Бурмистрова, ты иногда вспоминаешь меня? Впрочем, ты давно не Маша, а Мария такая-то, и я не знаю твоего отчества...), первые очерки, репортажи, рассказы в областных газетах и альманахе «Литературная Тула», женитьба, рождение дочери, первые книги. И одна из них о революции в городе оружейников — повесть «Костры на площадях», Приокское книжное издательство, 1965 год, с посвящением: «Дочери моей, Инне...»
Позвольте один абзац из авторского вступления к этому сочинению, от которого я никогда не откажусь (таким я был тридцать два года назад, так думал, так верил):
«...Для художественного произведения нужны подробности быта, аромат времени. Я запасся воспоминаниями туляков — участников октябрьских событий, пошёл в архив, стал листать пожелтевшие комплекты газет за 1919 год, и вдруг дохнула на меня революция, как живая предстала перед глазами Тула тех лет, зазвучал в ушах пламенный голос Григория Каминского, — в мою тихую комнату ворвалось дыхание великого и прекрасного времени, и я понял, что не могу не написать об этом».
Господи, Господи!., «...великого и прекрасного времени...»
Только так, и никуда от реальности не уйти: люди моего поколения — мутанты коммунистической ленинско-сталинской эпохи. Теперь, тридцать два года спустя, я тем более не могу не написать об этом.
В Туле я остановился у своего давнишнего друга, журналиста, литературного критика, историка, человека нелёгкой судьбы, — он за «контрреволюционное мышление» отмотал свой срок в норильских лагерях и — для меня загадка — сохранил веру в социалистические идеалы и — это уж совсем непостижимо — в правое дело КПСС.
Естественно, до глубокой ночи дискуссии, споры, конечно же ни к чему не приводящие.
Я давно теоретически понимаю — не следует их и начинать. Впрочем, мы всё равно остаёмся друзьями...
На этот раз я рассказал ему о последнем своём комментарии, в котором речь шла о культурном уровне российского общества накануне «Великого Октября».
— Вот видишь! — взорвался мой друг. — Большевики, в этом ты прав — получили в наследство от проклятого царизма безграмотную, тёмную страну. И что уже через два десятилетия? — Глаза его вдохновенно сверкали. — Я тебя спрашиваю: что через два десятилетия?
— Что? — вздохнув, спросил я, уже зная, о чём он заговорит сейчас.
— А то самое! Поголовная, стопроцентная грамотность всего населения! Открывается огромное количество школ, профессиональных училищ, техникумов, институтов. По подготовке специалистов с высшим образованием мы
— Пока согласен. Продолжай.
— Наконец-то! Он — согласен! — Мой друг восторженно всплёскивает руками и разливает в опустевшие рюмки водку. Какая же политическая дискуссия на нашей кухне без водки? Традиция. — А дальше — в Советском Союзе, по существу, происходит культурная революция! Мы выходим на первое место по ковке кадров с высшим образованием, мы становимся самым образованным обществом в Европе, самым культурным и интеллигентным...
— Интеллигентным? — перебил я. — Нет уж, извини! И теперь послушай меня.
Я разражаюсь краткой речью и вижу с первых слов, что мой друг превратился в некий агрегат отторжения — мои «аргументы и факты» вызывают у него лишь скептическую улыбку.
Говорю же я ему следующее (более сумбурно, чем сейчас будет изложено, потому что волнуюсь)...
Да, верно: большевики победили неграмотность в стране, открыли достаточно много и школ, и техникумов, и высших учебных заведений. Цель была конкретна: для строительства коммунизма нужны грамотные, квалифицированные кадры. Элементарная грамотность — для рядовых рабочих на «великих стройках», высшее образование («спецы» — по первоначальному определению, и первыми «спецами» были кадры, доставшиеся большевикам от старорежимной России) — для руководства многочисленными стройками, прежде всего — инженерный корпус.
Но в результате этой «культурной революции» рождалось не свободное интеллектуальное и интеллигентное общество, а нечто совсем другое. Это «другое» не получило ещё терминологического определения. Разве что Александр Исаевич Солженицын назвал то, что создавалось в СССР в результате деятельности школ, техникумов, институтов, университетов, достаточно ёмким словом — «образованщина».
Образованщина ничего общего не имеет с интеллигенцией и интеллигентностью, с истинной культурой и образованностью в европейском понимании.
Образованщина — это знания (для рабочих и колхозников элементарные, для специалистов «спецов» с высшим образованием — достаточные на мировом уровне в узкой конкретной специализации. И здесь мы преуспели, особенно во всём, что касается военно-промышленного комплекса и армии.
Все «образованны» — и рядовые и «спецы» — объединены на гуманитарном поле единой верой — марксистско-ленинским учением, которое вдалбливалось в головы (прежде всего «спецам») целым набором «предметов»: теория марксизма-ленинизма, политическая экономия, ленинская эстетика, исторический материализм и так далее.
Уход с этой философско-теоретической тропы карается (в зависимости от степени отступничества и измены «великому учению»): расстрелом, тюрьмой, лагерями на различные сроки, психушкой (не может не быть счастливым и радостным нормальный советский человек), выдворением за пределы любезного отечества, изгнанием с работы без права устроиться куда-либо по своей профессии.
Результат такой «культурной революции» конкретен: вырастает — на любом образовательном уровне — в лучшем случае циник и прагматик, в подавляющем большинстве — нечто среднее между рабом и роботом, которому безразлична судьба Родины, неинтересна отечественная история, безразлична политика. Человек замыкается в мирке своих узких семейных, профессиональных, дружеских интересов. Он не гражданин страны, он знает: от него, от его мнения, голоса ничего не зависит в этом государстве.