В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
— Припишем! — радостно говорит Борис Вениаминович. — Тем более — добровольное признание. — Скрипит перо по бумаге. — И — докажем. Однако мы опять отвлеклись. Мы оба с вами, Григорий Наумович, увлекающиеся люди. Последнее уточнение. С Четырнадцатого съезда партии вы избираетесь на всех съездах кандидатом в члены Центрального Комитета. Так?
— Так.
— Счастливчик! — Родос завистливо вздыхает. — Прямо-таки головокружительная карьера... А теперь вернёмся к двадцать девятому году. Вы — председатель Колхозцентра. Раскрою вам один секрет. Тем более дальше камеры... Впрочем, скоро узнает вся страна. Ваши вдохновители и сообщники арестованы.
— Не
— Вы недооцениваете силу и проницательность органов государственной безопасности, Григорий Наумович, — возбуждённо, еле сдерживая азарт, говорит Родос. — Враг народа Бухарин, как всем известно, арестован раньше. Теперь — его сообщники. Правотроцкистский заговор раскрыт! Надеюсь, вы не станете отрицать, что были тайным членом этой преступной группы? В частности, во время коллективизации вы выполняли директивы Бухарина, цели которых теперь хорошо известны. А именно: оставить в деревне кулака, чтобы потом, опершись на него, низвергнуть колхозный строй. То есть вы оказали ожесточённое сопротивление линии Ленина — Сталина на уничтожение кулачества как класса.
— У Владимира Ильича, — перебивает Каминский, — нет тезиса об уничтожении! Только вытеснение кулака экономическими средствами.
Похоже, Борис Вениаминович Родос не слышит — он продолжает ровно, с явным удовольствием:
— Вы всячески вставляли палки в колеса проведению стопроцентной коллективизации в деревне. Препятствовали кратчайшим срокам её проведения, установленного партией. Мы располагаем неопровержимыми доказательствами вашей преступной деятельности. И поэтому, Григорий Наумович, чистосердечное признание, сотрудничество с нами... Итак, первый вопрос: когда, в какой форме, через каких лиц вы получали директивы Бухарина, направленные на подрыв колхозного строительства?
«Значит, вот в чём вы обвиняете Николая Ивановича!..» — думает он в безысходной тоске.
Из теоретического наследия И.В. Сталина: «Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, «поколебало» будто бы советский строй, внесло «разложение». Эта подлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней, — кому нужна эта жалкая банда продажных рабов, какую ценность она может представлять для народа и кого она может «разложить»? В тридцать седьмом году приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали советской власти девяносто восемь и шесть десятых процента всех участников голосования. А выборы в Верховные Советы союзных республик в 1938 году? Они дали советской власти девяносто девять и четыре десятых процента. Где же тут признаки «разложения» и почему это «разложение» не сказалось на результатах выборов, хотя накануне были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги?»
— ...Значит, вот в чём вы обвиняете Николая Ивановича... — вырывается у него.
— Не только в этом. — В голосе Родоса возбуждение. — Но... Говорите, говорите! Это уже нечто! Косвенное подтверждение... Сочувствие врагу народа и сообщнику... Ну же, Григорий Наумович! Будьте
— Я отказываюсь отвечать на любые вопросы, — твёрдо, внешне спокойно говорит Григорий Наумович Каминский. — Я заявляю, что обвинение, предъявленное мне, так же как и обвинение товарищу Бухарину, является гнусной клеветой, чудовищным наветом.
Родос вскакивает, кружит вокруг своего стола и табурета, на котором сидит Каминский, срывается на гневный крик, и этот гнев он явно распаляет в себе:
— Ты будешь отвечать, собака! Ты скажешь всё! — Он делает знак, и железные, беспощадные руки срывают Каминского с табурета, держат за плечи, дыша с двух сторон водочным перегаром и воняя псиной. — Через полчаса я повторю вопросы. А чтобы тебе, фашистский лазутчик, легче вспоминалось, предлагаю начать с осени двадцать девятого, когда ты, троцкистская сволочь, приступил напрямую к своей подрывной деятельности. Напомнить? Чаловский район. Ты шантажом и угрозами склоняешь на свою сторону секретаря партии Воронкова... Кстати, он арестован, даёт показания. У тебя предстоит с ним очная ставка...
(...И через несколько дней «очная ставка» состоялась. Перед Каминским возникла серая, казалось, бесплотная тень, на зеленоватом лице мерцали безумные глаза, ничего не было в этом трупе от Семёна Ивановича Воронкова. Тень послушно, спеша, тусклым бесцветным голосом отвечала на вопросы Родоса: «Так точно, завербовал... Сорвать коллективизацию... Оставить всех кулаков... Вооружить подкулачников... Личное указание гражданина Каминского отравить обобществлённый скот...» И из беззубого, окровавленного рта летели ошмётки розовой пузырящейся слюны).
— Что ещё напомнить? — Родос стоит перед Каминским и часто дышит, как будто только что убегал от кого-то. Нет — гнался за жертвой. — Заступничество за кулака Заикина? Вроде бы частность, знакомый... Бывает. Но рассчитано точно! Дальше — цепная реакция: целые деревни Чаловского района отказываются вступать в колхозы. Пришлось применять чрезвычайные меры. Ладно. Всё! Полчаса тебе на то, чтобы собраться с мыслями. Фамилии! Больше фамилий! Мальчики помогут...
Его тащат по каменному полу. Скрежет железной двери. И, прежде чем захлопывается её пасть, успевает прозвучать голос следователя по особо важным делам Бориса Вениаминовича Родоса:
— Голову берегите! И правую руку! Эти детали нам ещё пригодятся!..
...Через два часа в одиночную камеру внутренней Лубянской тюрьмы два охранника и дежурный по этажу внесли то, что несколько месяцев назад было сорокадвухлетним мужчиной, красавцем, богатырём, полным силы, казалось, неиссякаемой жизненной энергии, постоянной жажды деятельности — то, что составляло физическую и духовную суть наркома здравоохранения Советского Союза Григория Наумовича Каминского. Сейчас это было грудой истерзанного, искромсанного тела, сгусток разрывающей боли, в которой тонуло сознание.
Его кулём свалили на железную солдатскую койку, на серое жёсткое одеяло.
— Ничего, — сказал над ним голос, в котором не было никаких чувств, — через пару дней будете как огурчик.
И это было правдой, жуткой правдой. Не как огурчик, конечно, но через двое суток могучий организм — не без помощи врача, огромного лысого детины с волосатыми холодными умелыми руками, который всё делал молча и на вопросы не отвечал, — восстанавливал силы. Для очередного «допроса».
Грохнула дверь, проскрежетал ключ в замочной скважине.