В июне тридцать седьмого...
Шрифт:
Батхон, прочитав статью, пришёл в восторг:
— Блестяще! Просто блестяще! Ясность и точность изложения — раз, совершенно верная позиция в оценке событий — два! Быть тебе, Гриша, журналистом!
В северную столицу уезжал Григорий Каминский окрылённый успехом, переполненный ожиданием встречи с Ольгой, которую ждал, торопил и — боялся одновременно.
Его провожал Илья Батхон.
— Итак, — говорил он на перроне вокзала, и поезд «Гомель — Смоленск» (в Смоленске предстояла пересадка) уже был близко, в вечерней мгле возникали огни паровоза. — Всё ты знаешь. Прямо с поезда,
— Слава Богу, объявился, — обрадованно сказал Григорий. — Теперь от родителей бы весточку...
Мимо, дыша жаром, с грохотом прокатил паровоз, замелькали вагоны.
— У меня третий, — сказал Григорий. — Пройдём вперёд. У третьего вагона, в суете, разноголосице, спешке, они остановились.
— Что же, Гриша, обнимемся перед разлукой. Но мы ещё обязательно встретимся. Обоснуешься в Москве, сразу напиши.
— Непременно напишу! — Григорий нагнулся к уху старшего друга. — А встретимся мы на баррикадах.
...Восьмое апреля 1915 года.
По набережной Невы медленно шли Ольга и Григорий. Был десятый час вечера, но небо всё ещё не гасло, в него на противоположном берегу реки чётко был впечатан силуэт Петропавловской крепости.
— Символ императорской власти, — сказал Григорий.
Ольга ничего не ответила. Долго шли молча.
— У тебя когда поезд? — спросила девушка, быстро взглянув на Каминского.
— В половине первого ночи прозвучит третий колокольчик, — с фальшивой торжественностью ответил Григорий.
— И уже завтра к вечеру ты будешь в Москве.
— Да, завтра...
— Вот интересно... — Голос Ольги звучал напряжённо. — Предположим, свершается революция, без которой, как я понимаю, ты просто жить не можешь. Вы — во главе государства. Что, у вас не будет вот таких символов власти? Вы не будете сажать в тюрьмы своих противников?
— Сначала надо победить, — уклонился от прямого ответа Каминский.
Он не узнавал Ольгу. Третий день Григорий в Петербурге, каждый вечер они встречаются. И вот — только споры. Они всё время спорят на политические темы, постепенно взаимно ожесточаясь.
...Поручение минских большевиков Каминский выполнил сразу, как только приехал: на вокзале взял извозчика, поехал по адресу, который знал на память, в район Финляндского вокзала. Всё получилось до удивления просто. Ему открыла дверь миловидная приветливая женщина, поздоровавшись, провела в светлую комнату, к круглому столу, накрытому белой скатертью, сказала просто:
— Располагайтесь. Вам надо отдохнуть с дороги. Сейчас чай будем пить. — Она улыбнулась. — А Илюша вас в письме описал очень точно. Теперь вот что. Вы хотите немного побыть в Питере? И отлично! Живите у нас, места хватит. А товарищ Матвей будет
Теперь всё это позади: вручение товарищу Матвею (им оказался молодой мужчина богатырского сложения с чёрной окладистой бородой) свёртка с партийными документами; встреча на другой конспиративной квартире с руководителями большевиков столичной организации — Каминский подробно рассказал обо всём, что происходит в Минске; участие по гостевому билету в работе Государственной Думы (Григория поразил и сам Таврический дворец, и накал страстей, бушевавших там)...
И всё-таки — Григорий признался себе в этом в первый же день — главным событием его петербургских дней стала встреча с Ольгой. Она — Каминский пока лишь смутно приближался к пониманию этого — прояснила в его жизни, в нём самом нечто принципиально важное.
Да, да! Он встретил совсем другую, неузнаваемую Ольгу Тыдман.
Неужели под влиянием отца так резко изменились её взгляды? Революция — разрушительная стихия, она, коли произойдёт, погубит Россию. Да, царизм — путы на ногах отечества, Дом Романовых — позор государства, но самодержавие надо устранять конституционным, ненасильственным путём. Война — бедствие для всех народов, но, коль она началась, надо победить, в этом основной завет героической российской истории. И поэтому она станет сестрой милосердия, отправится на фронт, так велит ей долг.
Слушая Ольгу, Каминский видел, чувствовал: всё, что она говорит, что исповедует, — её глубокие убеждения, от них она не отступится. Сильный характер, самостоятельность в суждениях, серьёзное отношение к жизни — всё это было новым в Ольге. Во всяком случае, для Каминского.
«Нет, не Павел Емельянович, — мучительно рассуждал Каминский, — не отец внушил ей эти новые взгляды. Когда бы он успел? Переворот, или почти переворот в мировоззрении, произошёл в ней уже здесь, в Петербурге. Так, может быть, молодой князь Алексей Воронцовский, этот знаток русской средневековой истории?»
Но спросить он не решался, не мог, язык не поворачивался. Вообще — это казалось невероятным — за все три дня Ольга и Григорий ни разу не заговорили о своих отношениях, о, казалось, таком нелепом разрыве, не пытались разобраться в том, что произошло между ними. И уж конечно же ни разу не упоминалось в их разговоре имя Алексея Воронцовского...
...Они обогнули Зимний дворец, пересекли Сенатскую площадь и оказались на шумном и многолюдном Невском проспекте.
— Я провожу тебя до Николаевского вокзала, — сказала Ольга, — но отправления поезда ждать не буду. Ты не обижайся, так лучше. — В её голосе послышались слёзы. — У тебя вещи где?
— В камере хранения.
Невский сиял огнями. Мимо проносились роскошные кареты и легковые машины. Из кофеен и ресторанов пахло дорогой вкусной едой. Навстречу валила пёстрая, возбуждённая толпа. Казалось, никакой войны нет, столица живёт своей привычной жизнью. Однако Каминский заметил, что много на тротуарах рабочих и солдат, среди них больше хмурых, решительных лиц...
Они остановились у парапета Аничкова моста, смотрели на тёмную воду канала, в которой медленно плыли пятна льда, — петербургская весна 1915 года выдалась поздняя.