В горячих сердцах сохраняя... (сборник)
Шрифт:
…То ли еще ночь, то ли уже предрассветные сумерки. Грузовики сбавляют ход. Никто не ноет, никто не разговаривает. Все молчат. Поселок, через который вы едете, погружен во мрак. Улицы пустынны. Поселок словно вымер. Все слегка настораживаются. Переглядываются. Сжимают винтовки. Один из бойцов говорит тебе:
— Здесь что, никого нет? Нет никого, а?
— Кажется, нет, — отвечаешь ты.
Другой шепчет:
— Похоже, что так.
— Да, похоже, — говоришь ты.
Но ведь и впрямь никого. Машины продолжают следовать через поселок.
Ты дышишь с трудом, будто
— Смотри! Там огонек, — говорят тебе.
Огонек в мертвом поселке. Значит, в нем кто—то есть. И все смотрят. Все хотят увидеть этот огонек. А рядом с огоньком — тень. Маленькая тень. Грузовики сбавляют ход, потому что со всех машин хотят разглядеть, кто же это. И вот ты видишь женщину. У нее в руках платок, развевающийся на ветру. Лицо у нее морщинистое, но приятное, улыбающееся всем, кто едет в грузовиках. Рука ее, сжимающая платок, то поднимается, то опускается, повинуясь порывам ветра. И кажется, что платок вот—вот упадет, но рука вновь поднимается, и платок мягко полощется, и с лица старушки не сходит улыбка. А грузовики все едут, и нежное тепло охватывает всех, и все поворачивают головы, и смотрят, и не разговаривают, а старушка стоит все на том же месте со своим развевающимся платком. Тебе видно ее лицо, и руки, и платок, и движение воздуха, и нежное улыбающееся лицо, и она не уходит и продолжает стоять как вкопанная, и тебе долго виден постепенно удаляющийся огонек.
Грузовики едут все так же не спеша, но настроение у людей меняется. Все приподнимают головы и начинают тихо петь…
II
Грузовики подъезжают к сентралю. Ты приказываешь всем оставаться на местах: Дионисио распорядился ждать его. И ты смотришь, как он идет к штабу. Скоро в бой! Ты шагаешь к голове колонны.
Возвращаешься. «Что такое бой?» — спрашиваешь ты себя. Ты этого не знаешь, но представляешь, как, подхваченный радостью от полученного боевого приказа, прыгаешь в грузовик…
Ты шагаешь вдоль грузовиков. Всем хочется курить. Еще никто не спросил у тебя на это разрешения, но ты уже чувствуешь, что вот—вот спросят.
— Не курить, — говоришь ты. — Здесь нельзя курить! — повторяешь ты и выбрасываешь сигару, которую держал в руке.
С удивлением ловишь себя на том, что каждую минуту посматриваешь на часы. «Как же он долго!» — думаешь ты. Ты подходишь к последнему грузовику, и кто—то приближается к тебе.
— Кто идет?
— Огоньку не найдется? — спрашивает идущий. Винтовка у него на ремне, а его забинтованная рука слегка дрожит, колда он протягивает сигару.
— Здесь нельзя курить! — резко отвечаешь ты.
Он уже рядом с тобой. Темно. Но тебе видны выгоревшие пряди волос, выбивающиеся из—под испачканного кровью берета, и потрепанная форма в болотной грязи.
Он молча смотрит на тебя и поворачивается к тебе спиной, чтобы уйти. И ты не можешь объяснить почему, но ты чувствуешь, что тебя тянет к этому человеку. И неожиданно для себя ты задерживаешь его:
— А
— Из 339–го батальона, из Сьенфуэгоса, — отвечает он. Он говорит это только тебе, но все в грузовике слышат.
— Вы были в бою? Сражались? — кричат ему. — Сколько их? Как все было?
— Подожди, — говоришь ты, — подожди, старина. Старый милисьяно не отвечает. Он лишь смотрит на тебя, повернув к тебе свое обветренное лицо.
— Парень, у нас убили почти пятьдесят человек, — говорит он, стирая пот с морщинистого лба забинтованной рукой и с силой сжимая сигару.
— Но как же так?! Как же так?! — кричишь ты ему. — А мы?
— Стреляйте в этих чудовищ, бейте их что есть силы! — И он удаляется.
— Погоди, старина, погоди! — И ты бежишь ему вдогонку и настигаешь его. И пламя спички вспыхивает вопреки запрету…
III
Дионисио еще не вернулся. И батарея ждет своего командира. Тебе не сидится, и ты обходишь нервничающих часовых.
— Все в порядке?
— Все в порядке, командир. Когда же мы вступим в бой?
— Я этого не знаю. На войне иногда приходится долго ждать своего часа, — говоришь ты ему.
Ты направляешься к джипу. Дионисио пришел.
— Ну, что? — спрашиваешь ты его. — Уже? Пора?
— Надо ждать, — говорит он.
— Дионисио, черт побери, когда же мы будем драться?
— Когда прикажут, малыш, когда прикажут.
Но вам не приказывают. Командиры не приказывают. «Старушки с платочками должны были бы приказывать — думаешь ты. — Или милисьянос из батальонов, где полно убитых». А тем временем грузовики прибывают и прибывают, двигаясь как молчаливые муравьи, и те, кто в арьергарде, укрощают пыл тех, кто только что приехал.
IV
Альдо, наверное, сражается на берегу моря. Он уже два дня в бою, а ты два дня ждешь у сентраля. Ждать дольше становится невмоготу. Хватит. Дионисио разрешает тебе пойти в штаб и без устали спрашивать «когда?», но и там никто ничего тебе не говорит…
Кто—то дотрагивается до твоей спины.
— Слушаю, старший лейтенант! — вытягиваешься ты в струнку.
— У тебя есть джип? — спрашивает он.
— Да, но батарея…
Он не дает тебе договорить.
— Поехали! — приказывает он.
— Куда?
— В сторону моря, на линию фронта, отвезти карту. Ну, поехали! — И он почти подталкивает тебя к джипу.
Ты не сопротивляешься. И раньше, чем успеваешь задуматься, ты оказываешься на шоссе. Но ведь ты увидишь Альдо! Твой шофер смотрит на тебя с испугом.
— В баке мало бензина, — говорит он.
— Не важно, давай! — приказывает ему старший лейтенант.
Шоссе пустынно… Вот и Пальните.
— Здесь все и началось, — говоришь ты тихим голосом, потому что шоссе приобретает другой вид — появляются воронки в кюветах, следы танковых гусениц, сгоревшие деревья, кровь. «Здесь не видно мертвых, — думаешь ты. — Где же мертвые? Альдо должен быть за Плая—Ларга. Наверное, его батарее пришлось много стрелять. Почему не ввели в бой нашу батарею? Я не предупредил Дионисио…»