В городе древнем

Антонов Сергей Федорович

— Рад меня видеть? — спросил Борис.

Ваня Турин развел руками: о чем говорить?

— Ну, нашелся наконец! Садись, рассказывай: где был, что делал?

— Расскажу… Расскажу, понравится тебе это или нет… — Нефеденков рассматривал обстановку райкома. — Что об Акимове слыхать? Жив? Нет?

— Пропал без вести… Впрочем, это у тебя о Николае надо спросить: ты его должен был видеть последним.

— Я, — прямо ответил Нефеденков. — Взяли Николая…

— Так! — отрубил Турин, тяжело вздохнув. — Только и

всего: взяли! Хорошенькое дело!

— Расскажу как. Но, впрочем, ты так спрашиваешь, как будто я отвечал за Николая и в чем-то виноват…

Власов, писавший какую-то бумагу и одновременно внимательно прислушивавшийся к разговору, перестал работать.

— Ладно, ладно… — примиряюще сказал Турин. — Веру не видел?

— Нет еще, но обязательно повидаю… Не подкосило ее?

— Держится… Что делать? Не одна она… Сегодня Галкиной похоронку принесли…

— Кто такая?

Турин объяснил.

— Обо мне тут никто не спрашивал? — спросил Нефеденков. — Не проявлял здорового любопытства?

— Кто именно?

— Ну, мало ли…

— Не спрашивали…

— Не интересуются, стало быть, Нефеденковым… — Борис говорил не то всерьез, не то с иронией — трудно было понять. — От матери, случайно, никаких вестей не было? — Нефеденков хотел быть небрежным, но на слове «мать» голос все же дрогнул.

— Не слыхал…

— Понятно…

Ваня Турин хмурился, раздумывая.

— Вот что, Борис, — сказал он, — ты отдохни, приди в себя, потом поговорим обстоятельно. А то и у меня дела, и ты устал…

— Можно и так, — согласился Нефеденков. — Однако я не устал… Но помыться, постричься надо… — Он поднялся.

— В бане поосторожней, — предупредил Турин.

— Тиф?

— Тиф, и всякий… Будь очень осторожен…

Нефеденков кивнул и вышел.

Все время молчавший Власов посмотрел на озабоченного Турина и спросил:

— Кто это?

— Учились вместе… В отряде у нас был…

— Странно себя ведет…

Турин не ответил, но Власов знал, что эта мысль мелькнула и у секретаря. И разговор, наверное, Турин перенес, чтобы побыть с Нефеденковым с глазу на глаз.

5

Группу, направлявшуюся к школе, ее обитатели заметили давно. Здесь ждали начальства каждый день: придут и будут требовать освободить помещение…

Многие подошли к окнам, к тем из них, что не были забиты листами горелого кровельного железа. Старики и старухи приподнялись на кроватях. Тревога передалась детям: то бегали, кричали, путаясь под ногами взрослых, а тут вдруг притихли…

Одного из ребят быстро отрядили за Зоей. Не жалея сил, мальчонка помчался на дальнее поле, где женщины копались в перекопанной дважды земле в надежде отыскать несколько картофелин.

В комнатах, в коридоре школы возбужденные жильцы, разбившись на группы, почти не слушая друг друга, пытались выработать план совместных

действий. Высокая женщина с узким восковым лицом по привычке прижала стиснутые руки к груди и ходила от группы к группе. А вокруг гудело:

— Если начнут выгонять — плеснуть керосином и запалить!

— С ума сошла! В тюрьме не сидела? Да?

— У своих не сидела. У немцев сидела!

— Не будут же они просто вышвыривать на улицу…

— А в землянке, по-твоему, жить сладко?

— Да кому сейчас до школы? Кому?

— Боже мой!.. Боже мой!..

— Кончилось наше житье…

— А ты не ной! Будешь ныть — и кончится!

Но постепенно разговоры и шум, как это ни странно, начали затихать. Городская власть и учителя уже шли по аллее ко входу в будущую школу.

Мамин первым взошел на крыльцо, открыл дверь.

— Здравствуйте! — Его голос был бодрым, тон самым благожелательным.

Жильцы молчали, настороженно смотрели на представителя власти.

— Здравствуйте, — первой ответила высокая женщина с восковым лицом.

За ней поздоровались сразу несколько человек.

— Товарищи, — начал Мамин, — мы пришли к вам по серьезному делу.

Мамин был улыбчивым, мягким человеком. Но, зная за собой это не всегда, как ему думалось, практически-полезное качество, он в минуты решительных действий взнуздывал себя, заставляя быть и более суровым и более грубым. Но так как это все же не было органично присуще ему, то и суровость и грубость получались какими-то странными, будто человек, не сообразуясь ни с чем, говорит и говорит давно заготовленные слова, не желая знать, какое действие они производят.

— Решено, товарищи, — продолжал Мамин, — это помещение передать школе. Решение окончательное, да другого и быть не может.

В комнате справа заплакала женщина. Это был тихий плач человека, у которого давно уже иссякли силы.

Мамин, который ожидал встретить в школе все что угодно — ругань, угрозы, сжатые кулаки, только не этот немощный, а потому особенно терзающий душу плач, растерялся и невольно обернулся к стоявшим сзади него учителям.

Владимир Николаевич тронул председателя райисполкома за плечо: мол, погодите! — и молча вышел вперед.

Кивнул одному, другому, пробираясь в угол комнаты, откуда доносился плач.

— Мария Михайловна… — позвал Владимир Николаевич, став у железной койки, на которой под лохмотьями одеяла еле угадывалось, наверное, уже почти невесомое старческое тело. — Мария Михайловна…

Та, кого Владимир Николаевич с таким уважением назвал Марией Михайловной, седая, с блуждающим взглядом темных глаз, не сразу поверила, что это внимание и уважение адресовано ей, с которой все уже так намаялись, что порою, чувствовала она, ей старались меньше дать чаю, чтобы лишний раз не подставлять таз, заменявший больничную посудину…