В горах мое сердце
Шрифт:
— Помнится, муж упоминал об этом, — небрежным тоном бросила Олив, — но вы знаете, что из-за недостойного поступка вашего отца, женившегося на вашей матери, семья Беверли отреклась от него.
— С-сэр Роберт… приезжал на похороны отца.
— Я расцениваю это как весьма великодушную акцию с его стороны. Ваш отец бросил тень на имя семьи, и только такой добрый христианин, каким был мой муж, мог простить его после смерти.
— В то же время, — продолжала Эрайна, — помощь, которую папа получал вначале от своего отца, а после… от сэра
— А чего же еще вы ждали?
— Это было по-христиански… помнить, что живые… нуждаются в заботе, в то время как мертвым она больше не нужна.
— Не вам об этом говорить! — вспыхнула Олив. — Скажите мне, зачем вы явились сюда. У меня нет времени на споры о поведении вашего отца, тем более, что я с ним никогда не виделась и ни он сам, ни ваша мать не представляют для меня ни малейшего интереса.
— Пожалуйста… о, пожалуйста, не говорите так! — умоляла Эрайна. — Я пришла… просить вас о помощи, потому что… м-моя мать… тяжко больна. Смерть моего отца очень сильно повлияла на ее здоровье, и врачи говорят, что нужна операция, иначе ей не выжить.
— Это не мое дело.
— Но моя мать тоже носит имя Беверли, миледи… как и вы… и я прошу вас одолжить мне двести фунтов, чтобы мы могли заплатить за операцию в частной лечебнице у специалиста по той болезни, от которой… она страдает.
Наступила пауза, потом Эрайна продолжила:
— Я… верну вам долг… непременно верну… сколько бы времени ни понадобилось… но операция со дня на день откладывается, а маме все хуже.
В голосе молодой девушки послышались слезы, но Олив ответила по-прежнему жестко и твердо:
— А каким образом вы сможете собрать эту сумму в двести фунтов? Разве что пойдете на панель, но даже в этом случае я сомневаюсь, что вам удастся заработать такие деньги.
Эрайна вскрикнула с неподдельным ужасом:
— К-как вы можете… думать о такой мерзости?
— Нищим не приходится выбирать! Вы не имеете права являться сюда и клянчить деньги для женщины, из-за которой мой деверь был изгнан из семьи. К тому же я не несу никакой ответственности.
— Пожалуйста… ваша милость, пожалуйста, постарайтесь понять… мне больше не к кому обратиться за помощью… Я уверена, что сэр Роберт, будь он жив, помог бы маме… — Эрайна негромко всхлипнула. — Когда он заговорил со мной на похоронах, я поняла… что, несмотря на долголетнее отчуждение между братьями… он все же любил… моего отца.
— Если мой покойный муж оказался сентиментальным глупцом, то мне это не свойственно, — отрезала Олив. — А теперь, поскольку мне больше нечего сказать по этому поводу, я предлагаю вам вернуться к вашей матери и, если она больна, поместить ее в больницу.
— Если бы даже нашлась свободная койка в одной из больниц, — сдавленным голосом отвечала Эрайна, — было бы равносильно… убийству помещать туда маму… вы не представляете, какая там грязь, сколько заразных больных и какие невнимательные врачи.
— Это не моя забота, — заявила Олив. — Уходите
— Как вы можете говорить такие жестокие вещи? — вскричала Эрайна. — Единственным преступлением моей матери было то, что она любила папу так же сильно, как он любил ее… больше ничто в мире не имело для них значения.
— Но теперь она обнаружила, что деньги тоже имеют значение! — с издевкой произнесла Олив. — Прекрасно, я надеюсь, что вы получите их, но только не от меня!
Лорд Алистер услышал, как Эрайна вскрикнула. Потом он понял, что она плачет.
Олив Беверли, по-видимому, позвонила, потому что вскоре отворилась дверь, а Олив сказала:
— Проводите эту молодую женщину и последите за тем, чтобы она больше не входила в дом. Я иду к себе наверх переодеться. Дайте мне знать, когда приедет лорд Алистер.
— Но, миледи…
Едва Бэйтсон заговорил, как послышался глухой удар, словно кто-то упал на пол.
Не задумываясь над тем, что он попросту подслушивал, лорд Алистер распахнул дверь в гостиную.
Олив уже ушла, а Бэйтсон с озабоченным лицом склонился над лежащей на полу худенькой фигуркой.
Когда лорд Алистер подошел к Эрайне, веки ее дрогнули, и она пробормотала что-то вроде извинения.
— Бренди! — повелительным тоном произнес Алистер.
Бэйтсон, словно бы внезапно осознав правильность такого решения, заспешил к отворенной двери в холл.
Лорд Алистер опустился на одно колено и, взглянув на Эрайну, нашел, что ее голос соответствует наружности.
Волосы у нее были очень светлые, и была она очень худа; обратив внимание на впадины на щеках и сильную бледность, лорд Алистер с уверенностью предположил, что она попросту голодна и упала в обморок не только от отчаяния, но и от недоедания.
Она подняла на него широко раскрытые глаза, такие огромные, что, казалось, они занимают все лицо.
Не голубые, как можно было бы ожидать, но светло-зеленые, как вода в лесном ручье; нос изящный и, как решил лорд Алистер, аристократической формы.
Губы ее были мягко изогнуты, но слишком тонки — тоже из-за недоедания, конечно.
— Извините!
Голос был едва слышен, но все же она говорила.
— Все в порядке, — ласково произнес он. — Лежите спокойно, пока дворецкий принесет бренди.
— Мне… мне нужно идти.
— Через минуту или две.
Как он и сказал, Бэйтсон вернулся очень скоро с маленьким стаканчиком бренди на серебряном подносике.
Лорд Алистер взял у дворецкого стаканчик, подсунул руку Эрайне под спину, слегка приподнял девушку с пола и поднес стаканчик к ее губам.
Она глотнула и тотчас вздрогнула, когда обжигающая жидкость попала в горло.
— Больше… не надо, — попросила она.
— Выпейте еще чуть-чуть, — твердо сказал лорд Алистер.