В доме веселья
Шрифт:
Несмотря на свое умение достаточно ловко блюсти собственные интересы, она совершила ошибку, которую нередко совершают люди, наделенные инстинктивными социальными привычками, предполагая, будто неспособность быстро обучиться этим привычкам свидетельствует о тупости человека вообще. Потому что, глядя, как бездумно колотится в окно зеленая муха, доморощенный натуралист забывает, что в другой, более естественной среде она способна рассчитать расстояние и сделать выводы с точностью, необходимой для собственного благополучия. Неуклюжее радушие, которое обнаружил мистер Роуздейл в ее гостиной, позволило ей решить, будто он так же недалек, как Тренор и прочие известные ей увальни, а значит, немного лести и чуточку благосклонности будет достаточно, чтобы его обезвредить. Правда, появиться в его ложе на премьере было
День-два после визита Роуздейла мысли Лили неотвязно крутились вокруг завуалированных притязаний Тренора, она жалела, что не имеет ясного представления о том, в результате какой сделки очутилась в его власти, но разум отказывался заниматься непривычным для него делом, и цифры всегда сбивали Лили с толку. К тому же они не виделись с Тренором со дня свадьбы у Ван Осбургов, поэтому неприятный осадок от слов Роуздейла довольно быстро заслонили иные впечатления.
Ко дню премьеры ее опасения совершенно рассеялись, поэтому вид румяной физиономии Тренора в глубине Роуздейловой ложи приятно взбодрил Лили. Она не вполне еще смирилась с необходимостью оказаться гостьей мистера Роуздейла в таком заметном месте, и было большим облегчением ощутить поддержку хоть кого-то из ее круга, поскольку миссис Фишер с ее беспорядочными общественными связями не вполне могла оправдать присутствие мисс Барт в этой ложе.
Для Лили, которая всегда вдохновенно предвкушала возможность блеснуть красотой на публике, — а нынешним вечером на ней был наряд, который еще более подчеркивал эту красоту, — пронзительный взгляд Тренора был лишь ручейком в общем потоке восхищенного внимания, центром которого она оказалась. Ах, как хорошо быть молодой, ослепительной, когда ты — сама стройность, сила и гибкость, безупречная гармония линий и счастливых оттенков, как хорошо чувствовать себя вознесенной этой необъяснимой благодатью, которая и есть воплощение гения!
Казалось, что ради такой цели все средства хороши, тем более под веселое подмигивание огоньков, к которому уже привыкла мисс Барт, цель уменьшилась до размеров булавочной головки и превратилась в один из этих огоньков, растворившись в общем сиянии. Но ослепительные молодые леди и сами немного слепнут от собственных лучей, они склонны забывать, что их скромные спутники, утонувшие в сиянии светила, продолжают вращаться по своей орбите, излучая тепло на собственный лад. И если эти минуты поэтического наслаждения Лили не омрачались мыслями о том, что и платье, и манто, в которых она блистала в опере, пусть и не напрямую, но оплачены Гасом Тренором, то сам вышеупомянутый был не настолько поэтической натурой, чтобы упустить из виду сей прозаический факт. Он знал только, что никогда в жизни еще Лили не была так ослепительна, что ни на ком из присутствующих женщин роскошная одежда не сидит так хорошо, как на ней, и что до сей поры он, предоставивший ей возможность блистать, не получил ничего взамен, кроме права созерцать ее вместе с сотнями прочих зрителей.
Поэтому Лили ждал неприятный сюрприз: в антракте, оказавшись с ней наедине, Тренор сказал без всяких преамбул тоном, не терпящим возражений:
— Послушайте, Лили, вы меня избегаете? Я три-четыре дня в неделю в городе, вы знаете, в каком клубе меня можно найти, но, похоже, вы вспоминаете о моем существовании, только когда хотите получить от меня куш.
Да, фраза была очень дурного тона, но от этого не легче. Надо было отвечать, а Лили живо понимала: сейчас неподходящий момент, чтобы гордо приосаниться и удивленно вскинуть брови — ее обычный способ прекратить малейшие поползновения на фамильярность.
— Мне чрезвычайно льстит ваше желание увидеться со мной, — ответила она с рассчитанной легкостью, — но если только вы не забыли мой адрес, то легко нашли бы меня в любой вечер у моей тетушки, кстати, я вас там и ожидала увидеть.
Этим она надеялась его улестить, но потерпела неудачу, ибо он ответил, насупив брови (Лили знала, что эта его угрюмость — признак крайней досады):
— Черта с два! Прийти к вашей тетке и полдня слушать, как вы щебечете со своими воздыхателями! Я, как вам известно, не из тех, кто сидит в толпе и чешет языком, — я предпочту
Он неприятно близко придвинулся, чтобы сделать это предложение, и ей показалось, что она уловила специфический запах, который объяснял, почему щеки его багровы, а лоб блестит от пота.
Мысль о том, что любое опрометчивое слово может спровоцировать нежелательный взрыв, умерила ее отвращение, и она ответила со смехом:
— Не представляю себе, как мы будем совершать сельские прогулки в городе, но я ведь не все время окружена свитой воздыхателей, и стоит вам только дать мне знать, когда вы придете, я все устрою так, чтобы мы могли мило и тихо побеседовать.
— Черта с два! Вы всегда так говорите, — возразил Тренор, речь которого не отличалась особой изысканностью. — Вы так же меня отшили тогда, на свадьбе у Ван Осбургов, но, выражаясь без обиняков, теперь вы получили от меня то, что хотели, и предпочитаете видеть рядом с собой кого угодно другого.
Последние слова прозвучали громко и так резко, что Лили вспыхнула от возмущения, но не утратила контроль над ситуацией и для пущей убедительности по-дружески положила ладонь на его плечо.
— Ну не глупите, Гас. Я не могу позволить так неразумно говорить со мной. Если вам на самом деле так уж хочется меня повидать, отчего бы вам не пригласить меня прогуляться в парке как-нибудь пополудни? Я согласна, что в городе очень приятно уподобиться сельским жителям, и если хотите, мы можем покормить там белок, а потом вы покатаете меня на лодке по озеру.
Она говорила и улыбалась, глядя ему в глаза, и этот взгляд смягчил ее подтрунивание и заставил его внезапно поддаться ее воле.
— Ладно, тогда пусть так и будет. Завтра вы придете? Завтра в три часа пополудни в конце аллеи. Запомните, я буду там ровно в три, вы же не подведете меня, Лили?
Но, к облегчению мисс Барт, повторить вопрос он не успел, ибо в дверях ложи появился Джордж Дорсет. Тренор мрачно отступил на свое место, а Лили встретила вошедшего лучезарной улыбкой. Последний раз они с Дорсетом разговаривали еще в Белломонте, но что-то в его взгляде, в его манерах сказало ей, что он не забыл, как тепло и дружески они общались в ту последнюю встречу. Он был не из тех мужчин, кто легко выражает свое восхищение: землистое лицо и недоверчивые глаза, казалось, выставили вечный заслон от вторжения пылких эмоций. Но интуиция Лили всегда посылала ей невидимые сигналы, если кто-то подпадал под ее очарование, и поэтому, освободив для Дорсета место на узеньком диванчике, она была уверена, что тот безмолвно наслаждается тем, что сидит рядом с нею. Немногие женщины снисходили до благосклонности к Дорсету, а Лили была с ним ласкова тогда, в Белломонте, и теперь ее улыбка снова лучилась божественной добротой.
— Ну, вот мы и открыли новый сезон кошачьих концертов, — начал он жалостно. — И ведь нынешний год нимало не отличается от прошлого, разве что наряды у женщин новые, а голоса у певцов все те же. Жена у меня, видите ли, меломанка, каждый год мне приходится проходить с ней через это испытание. Итальянцы еще куда ни шло, туда она может и опоздать, есть время переварить ужин. Но если дают Вагнера, то ужин проглатывается второпях, и я потом за это расплачиваюсь. А еще эти проклятые сквозняки — если не астма, то плеврит обеспечен. Это Тренор вышел из ложи и не задернул шторку! С его толстокожестью никакие сквозняки не страшны. Вы когда-нибудь видали, как он ест? Как это он до сих пор еще жив, не представляю. Наверное, внутренности у него тоже бронированные. Да, но я зашел сказать вам, что моя супруга хочет, чтобы вы пришли к нам в гости в следующее воскресенье. Ради бога, умоляю, соглашайтесь. Она пригласила толпу зануд, то есть я хотел сказать — интеллектуалов, у нее новое увлечение, и боюсь, это еще хуже, чем музыка. У некоторых из них длинные волосы, за супом они начинают спор и не замечают ничего. В результате ужин стынет, а я страдаю несварением. Это дурень Сильвертон притащил их в дом, он сочиняет стишки, видите ли, их с Бертой теперь водой не разольешь. Она может писать лучше всех их, вместе взятых, если захочет, и я не осуждаю ее за стремление окружить себя умными людьми, я прошу лишь одного: не заставляйте меня смотреть, как они едят!