В доме Шиллинга
Шрифт:
– Тебя встревожила гроза, Клементина, ты страдаешь? – спросилъ онъ съ дружескимъ участіемъ.
Она выдернула руку и поставила чашку передъ нимъ на столъ, въ то же время съ отвращеніемъ отвернувшись.
– У меня кружится голова, а ты опять принесъ съ собой невыносимый запахъ красокъ и масла изъ твоей такъ называемой мастерской, – сказала она раздражительно.
Старый баронъ сильно покраснлъ.
– Гмъ… Можетъ быть эхо не довольно выразительное „такъ называемую“ лучше замнитъ „смшными дилеттанскими притязаніями“, Клементина? – рзко спросилъ онъ и, опираясь обими руками на ручки кресла, онъ приподнялся
– Ты не понялъ Клементины, папа: она этимъ словомъ хотла только обозначить жалкое помщеніе на чердак съ импровизированнымъ освщеніемъ сверху, – сказалъ сынъ съ удареніемъ, и его широко открытые глаза гордо и пристально смотрли въ лицо молодой женщины.
Она выдержала этотъ взглядъ съ легкой насмшливой улыбкой, блуждавшей на губахъ, и покачала головой, какъ будто бы ршительно не намрена была ни на іоту измнить смыслъ своихъ словъ. Сильное упрямство поразительно оживило и привело въ напряженное состояніе каждый мускулъ этого повидимому безжизненнаго апатичнаго лица.
– Вотъ теб, Арнольдъ! – злобно засмялся старикъ. – Что подлаешь съ женскимъ предубжденіемъ? – и онъ съ комическимъ отчаяніемъ провелъ рукой по густымъ сдымъ волосамъ. – Я и самъ прежде поступалъ не лучше. Да, милая Клементина, я былъ слпъ, былъ простофилей, какъ говорятъ нмцы, потому что не понялъ дарованій Арнольда. Хотя въ этомъ нтъ ничего удивительнаго, такъ какъ мы, Шиллинги, знали толкъ въ искусствахъ, какъ свиньи въ апельсинахъ. Поэтому то я изъ всхъ силъ протестовалъ противъ „бумагомаранья“ и бдный малый принужденъ былъ заниматься рисованіемъ у меня за спиной. Потомъ мн изъ Берлина пишутъ, что моему сыну предстоитъ блестящая карьера, и мн пришлось стыдиться своего упрямства. Еслибы я только подозрвалъ, что у него талантъ, многое было бы иначе. – Мрачный взглядъ срыхъ глазъ упалъ на него.
– Ты полагаешь, папа, что живопись прокормила бы съ избыткомъ послднихъ Шиллинговъ?
– Клементина! – быстро прервалъ ее молодой баронъ, лицо котораго омрачилось.
– Пожалуйста, не горячись, Арнольдъ! – проговорила она жалобно, закрывая рукой ухо, какъ будто звукъ этого прекраснаго мужского голоса непріятно поражалъ ея слухъ. Она, очевидно, страдала нервнымъ разстройствомъ и въ эту минуту была очень взволнована, но не замолчала.
– Скажи самъ, могъ ли бы ты жить гонораромъ, получаемымъ отъ этихъ людей… полусвта! Что принесла теб, напримръ, „Дездемона въ бломъ атласномъ плать“?
Изъ-подъ нервно подергивавшейся верхней губы блестли блые длинные зубы.
Характеристичная улыбка, игравшая на губахъ молодого человка еще въ передней, снова появилась. Онъ съ ироніей взглянулъ на Люсиль, которая сгорала желаніемъ отвтить какой нибудь глупостью „длинной срой особ“ за произнесенное ею слово „полусвтъ“.
– Картина эта посл многихъ неудачныхъ попытокъ дала мн блаженное сознаніе, что я олицетворилъ трогательную фигуру несчастной дочери дожа въ томъ вид, какъ она жила въ моей фантазіи, – сказалъ онъ весело и спокойно. – У госпожи Фурніе дивный профиль, а ея самоотверженіе, ея терпніе во время скучныхъ сеансовъ…
– Скучныхъ? – повторила баронесса съ истерическимъ смхомъ. – Это очень дурно, Арнольдъ, да и ведетъ ко лжи и обману въ супружеств, если мужъ и жена мало знаютъ о прошломъ другъ друга, какъ мы съ тобой, – прибавила
Старый баронъ, собиравшійся было разбить яйцо, вдругъ остановился. Со своей величественной головой и гнвно сверкавшими изъ подъ густыхъ нависшихъ бровей глазами онъ походилъ на разгнваннаго льва. Съ устъ его готовъ былъ сорваться рзкій отвтъ, но онъ сдержался.
– И отъ кукушки я слышу что-то новое, – сказалъ онъ юмористически. – Итакъ, Арнольдъ мало знаетъ о твоемъ прошломъ. Для чего ему это, моя милая. Супружество не торговая компанія или что либо подобное, гд требуется письменное описаніе всей дятельности. Ты почти до семнадцатилтняго возраста воспитывалась въ монастыр, и мы полагаемъ, что все шло приличнымъ образомъ, неужели нтъ, Клементина?
До сихъ поръ баронесса, длая свои ядовитыя замчанія, исполняла обязанности хозяйки у чайнаго стола, теперь же она вынула изъ кармана носовой платокъ и прикладывала его дрожащей рукой то ко лбу, то ко рту, какъ будто отъ колкихъ грубыхъ выраженій свекра ей длалось дурно или она ожидала кровохарканья.
Баронъ Шиллингъ посмотрлъ на отца съ упрекомъ и мольбой и ласково взялъ руку жены.
– Ты можешь быть также спокойна насчетъ моего прошлаго, какъ и насчетъ будущаго, которое проведешь со мной, – сказалъ онъ ласково и дружески, какъ нжный любящій братъ, снисходидительно смотрящій на вс слабости сестры. – Ты должна будешь постепенно привыкнуть къ мысли, что мое занятіе приводитъ меня въ соприкоеновеніе со всми слоями общества. И если поговорка „цль освящаетъ средства“ можетъ быть лучше всего примнена, такъ это въ искусств. Оно ищетъ свои сюжеты и въ будуар, и на чердак, и если меня заинтересуетъ какая нибудь характерная голова, я пойду за ней, еслибъ даже пришлось идти въ гнздо пороковъ и преступленiй. Этой терпимостью должна обладать жена каждаго художника, и ты также научишься ей.
– Нтъ, Арнольдъ, откажись теперь же отъ этихъ несбыточныхъ надеждъ, – сказала она съ такимъ спокойствіемъ, которое поражало посл только что обнаруженной нервности. – Я пріучена къ строгой правдивости и не умю лгать… Я молюсь передъ изображеніемъ мадонны и выслушиваю обдню до конца; какъ истинная католичка, я должна это длать, тогда какъ мн до глубины души противны и живопись, и музыка.
Она говорила это, опустивъ глаза, совершенно безстрастно и монотонно, машинально подергивая кончики кружевъ своего носового платка. Но грудь ея стала дышать свободне, точно освободившись отъ большой тяжести посл этого признанія, которое очень походило на хладнокровную месть молодому супругу за его проступки.
– Ты видишь, Арнольдъ, у меня хватаетъ мужества быть правдивой, – продолжала она тмъ же тономъ и подняла глаза. – Я не поступаю, какъ многія изъ насъ, которыя и шагу бы не сдлали, чтобы посмотрть Рафаэля или послушать музыку Бетховена, еслибы не боялись анаемы любителей искусства, он притворяются, а я признаюсь открыто, что картины для моихъ слабыхъ глазъ не что иное, какъ намалеванныя пятна, что живопись мн надодаетъ, что музыка болзненно дйствуетъ на мои нервы и что я питаю положительное отвращеніе ко всмъ художникамъ, а потому ты не долженъ дивляться, милый Арнольдъ, что я, жена барона Шиллингъ, вовсе не желаю быть женой живописца и никогда не буду имть желаемой тобой терпимости.