В долине солнца
Шрифт:
Ридер позвонил по указанному на табличке телефону, затем повесил трубку и подождал. Пока он стоял здесь под голубым октябрьским небом, ему вдруг пришло в голову, что он не думал о Тревисе Стиллуэлле уже почти целые сутки.
Вскоре с холма, где стоял фермерский дом, спустилась женщина в джинсах, красной блузке и такой же косынке и открыла офис. Она извинилась за поздний приход.
– У нас вчера была вечеринка, – сказала она. – Решила взять выходной.
– Нам всем нужно немного отдыхать время от времени, – сказал Ридер.
Женщина отвела его в шестой номер.
Он ее поблагодарил. Когда
Ридер отложил книгу и сделал обязательный звонок Конни, и та задавала ему вопросы, на которые у него также не было ответов. Он представлял, как она сидит в кресле в гостиной, подогнув одну ногу под себя и прижимая телефон к уху, представлял чистый запах ее кожи и волос. Он закрыл глаза и перестал понимать в темноте, что было на самом деле, а что нет. Когда он открыл их снова, лучше не стало.
– Просто поговори со мной, – попросил он Конни. – Я хочу слышать твой голос.
Наступила долгая пауза – он слышал, как она проглотила комок в горле, – и лишь затем продолжила. Она говорила по-английски и по-испански. Рассказала о том, как ездила утром в супермаркет за мясом, чтобы приготовить жаркое, когда он вернется. Рассказала о забавных проделках кота. Рассказала, что ни одна женщина в мире никогда не любила мужчину так сильно, как она его, даже Клеопатра не любила так Антония.
Потом он сказал, что любит ее, прежде чем попрощаться.
– Я тоже люблю тебя, – ответила она.
Он помедлил.
– Джон?
– Все нормально. – И повторил: – Я правда тебя люблю.
– И я тебя, старичок, – сказала она.
Он повесил трубку.
Солнце встало и плыло по небу на высоких белых облаках, а Тревису виделись сны. Не красные реки, не озера крови. Не мать или старые песни, не дождь, стучащий по стене, не мимоза во дворе. Не отец. Не сарай за домом и не самолеты, жужжавшие над головой, не жуки и не мухи или что-то в этом роде.
Вместо этого снились мальчик и женщина.
В этом сне они стояли, держась за руки, на буром травянистом склоне перед их домом. В пурпурном небе над ними мерцали звезды.
– Там свет, – сказала женщина, кивая на звезды. – Врата Света. Разве они не прекрасны? Разве не великолепны?
Стоя ниже склона и глядя на дом, женщину с мальчиком и на небо, он увидел, что звезды стали угасать, точно свежие раны, которые исцелялись на глазах. Врата смыкались, одни за другими. А затем увидел себя, высокого и одинокого Тревиса, увидел издалека, сверху, будто его взгляд был взглядом Бога, видевшим, как мал он был на самом деле, там, у подножия холма, где ждал, пока мальчик с матерью к нему присоединятся. Он знал, ему нужно было лишь протянуть руку, и они подойдут.
«Скорее, – думал он во сне, – пока ворота не закрылись, пока свет не погас».
Он
И проснулся.
В окно кемпера сочился слабый янтарный свет.
«Тс-с, – прошептала Рю, прижимавшаяся к нему телом. – Тс-с. Это просто дурной сон. Спи дальше».
На подушке, где она плакала, виднелись красные пятна.
Он закрыл лицо руками и подумал о матери, о своем видении, о мираже. О дымке, за которой все эти годы гнался от горизонта к горизонту. Проливал кровь, стремясь за нею. И все же сон этот казался таким же реальным, как сам мотель Гаскин, как их фермерский дом – место, где он мог найти убежище и цель. И, может быть, любовь? Что значила любовь для Тревиса, кроме резких раскатов смеха и взгляда ненависти над сигаретой в руке с острыми красными ногтями? Но он понимал: все это было не важно. Прошлое мертво. И настоящее – тоже. Важны только все эти бесконечные годы, что простирались перед ним, как мили шоссе, что он оставил позади. Он сам стал миражом.
Рука в его руке сомкнулась вокруг его пальцев. Вот что точно настоящее.
Рука мальчика. Рука Аннабель. Жизнь, которую ему никогда не было дано жить, обрела плоть в них.
Рю заворочалась рядом, застонала. Никак не могла успокоиться.
«Но их больше нет, – подумал он. – Я больше не могу быть с ними рядом».
Он протянул руку в пустоту кемпера, разомкнул пальцы.
И вспомнил свой сон.
Увидел, как мальчик тянет руку к нему.
«Нет, – решил он. – Нет. С этим покончено».
Проснувшись, Ридер с внезапным ужасом понял, что его жизнь превратилась в круглую черную дыру, уводящую в никуда. Он забыл, кем был, где и почему. Ему виделась лишь темная линия, что неровной нитью прошивала зашпаклеванный потолок. Линия одновременно двигалась и была неподвижна. Она начиналась у окна, тянулась по стене и, пересекая потолок, опускалась по противоположной стене, чтобы исчезнуть за дверью. Дверью спальни. Его спальни. Он слышал мягкий храп лежащей рядом жены и вспомнил. Все вспомнил. Черную волну потери, что его сломила и вынесла, хватавшего ртом воздух, на берег сознательности.
Ребенка больше не было.
Они его потеряли.
Быстрый взгляд на часы у кровати: три пополудни.
Нераспечатанный пузырек с выписанным транквилизатором, стакан воды у Конни на столе.
Он сел на край кровати и принялся наблюдать за черной линией, как она двигалась и не двигалась по потолку. Муравьи. Целый их караван. Массовый исход. Откуда-то из-за окон, они направлялись то ли в коридор за дверью спальни, то ли в какое-то теплое место на чердаке, а может, и к свежей воде в ванной.
Он встал, надел одежду, которую приготовил, чтобы пойти завтра на работу, и вышел в коридор. На работу он, конечно, не пошел. Он не ходил уже несколько дней. Он стоял в коридоре босиком и следил за муравьиной линией, которая тянулась грубой диагональю по стене и скрывалась за старым фамильным портретом. Его собственное лицо отразилось в стекле: он еще на двадцать лет моложе, и морщин не так много, первые только-только появляются. За стеклом, в выцветших тонах сепии – его мать и отец, и он сидит перед ними с двумя своими братьями, оба старшие, оба погибли на войне, и портрет висит на стене между ванной и…