В деревне
Шрифт:
— Что тебе? — глупо и растерянно проговорил Незвацкий. — Пусти... ты...
— Брешешь, проклятый... Не пущу!..— захрипел дед, широко расставив руки. — Куда, проклятый!..
На секунду Незвацкий отступил, но в его глазках замелькало что-то хитрое и жестокое. Он весь съежился, точно приготовляясь прыгнуть, и вдруг быстро и как-то воровски ударил рукояткой шашки по лысому грязному черепу, стукнувшему, как глиняный горшок. .
— Т...ак! — злобно крикнул поручик.
Глаза деда смешно и страшно будто выпрыгнули из орбит, он охнул, качнулся назад, вперед и тяжело рухнул на бок и вперед в сени.
IV
Какая-то
— Стой!.. Держите!.. Эх вы! — закричал Незвацкий и, ударившись плечом о косяк, выскочил в двери.
Черкесов остался один. Он слышал, как по двору затопотал, звеня шпорами, поручик, как затрещал плетень к огороду и тоненько прокричал женский голосок. Стараясь, как давеча, не видеть скорченную белую груду в углу, он прошел дальше и, все еще не веря себе зачем, с странным биением сердца, отворил двери и вошел в хату.
— Никто не видит... не узнает... Другой раз так не удастся...— бессознательно мелькало у него в голове.
В хате было тихо и чисто. Убранные лавки стояли по стенам. Образа тускло блестели в темном углу. Пахло вкусно и крепко хлебом и щами. В углу, за ситцевой занавеской, кто-то прятался, и инстинктом Черкесов угадал, что это женщина и что она его видит. Он несмело шагнул к занавеске и отвел ее тихо и осторожно. Там, прижавшись к стене и прижав к груди руки, стояла невысокая худенькая девка, и ее темные глаза смотрели на Черкесова пугливо и дико. Черкесов подошел к ней вплотную. Что-то прыгающее и нетерпеливое точно толкало его. Девка смотрела на него, не мигая.
— Ты...— тихо проговорил Черкесов и сам услышал, как вздрагивает его голос.
Девка вдруг беззвучно заплакала, не спуская глаз с офицера. В хате было пусто и темно. В окна пахли вишни и слышно было, как где-то визжал колодезный журавль.
— Такая красивая и плачешь!— не зная, что сказать, проговорил опять Черкесов и взял ее под руку. Видно было, как неровно и тревожно подымалась грудь под белой грубой рубахой, и пестрела над босыми ногами яркая плахта. Черкесов вдруг нагнулся и поцеловал ее в щеку. Девка отшатнулась, и черные глаза ее так раскрылись, что все лицо ее исказилось. У Черкесова кружилась голова и ныли ноги. Сознание власти и безнаказанности озверяло его. Было стыдно, и страшно, и неизведанно сладко сознавать, что эта женщина в его полной власти, и он может делать с нею, что хочет. Вдруг руки у него задрожали и зубы крепко стиснулись. Глаза стали круглыми и бешеными. Он схватил девку за ворот рубахи и рванул. Оборвался шнурок и как-то чересчур быстро и как будто неожиданно вздрогнули перед ним две голые, круглые, смуглые груди. На мгновение он задохнулся и схватил ее в объятия, стараясь сделать как можно грубее и больнее.
Девушка не кричала. В ее широко раскрытых черных глазах было что-то безумное и далекое от него. И когда он повалил ее прямо на пол, она только дрожала и тихо шептала:
— Ой... ой... панычу... ой...
Под ним беззащитно трепетало маленькое, теплое, чужое и беззащитное тело, а колени его рейтуз, пачкаясь ерзали по пыльному глиняному полу. Лицо у Черкесова было красно, потно, с бессмысленно выпученными глазами, и он сам не замечал, как из угла рта на подбородок течет горячая возбужденная слюна.
Когда Черкесов
V
Стояла уже ночь, темная и безлунная. На небе было так много звезд, что казалось будто оно густо запылено золотом.
Эскадрон, глухо сотрясая землю, вышел в поле и растянулся по шляху, чуть белевшему в темноте и мелко пылившему под ногами лошадей. Было темно и черно. Пахоть [1] по сторонам дороги казалась какою-то бездной, а лес вдали чернел страшно и таинственно, как притаившаяся вражеская рать. Черные солдаты медленно покачивались на черных лошадях и сливались в одну черную, тяжелую движущуюся массу. Слышен был тихий говор, и кое-где робко то вспыхивали, то пропадали красные огоньки. Впереди кучкой ехали офицеры, и их светлые шинели бледно и призрачно серели на темном фоне степи. Фыркали лошади.
1
Пахоть– пахота.
Черкесов ехал один позади и задумчиво курил. Под ним плавно и однообразно шевелились теплые бока лошади, а в лицо тянуло чуть заметным ночным ветерком.
Ему было теперь стыдно и тяжело. В воспоминаниях мелькало то что-то голое, новое и жгуче сладкое, то большие вопросительные глаза невесты.
— Ну, что ж... все так... Не я, так другой... Да так им и надо... бунтовщикам!..— успокаивал он себя, но какая-то смутная и тяжелая досада на себя, на невесту, на что-то томившееся в груди мучила и злила его. И ему хотелось на чем-нибудь сорвать это чувство.
— А ловко... ей Богу!.. Ловко! — с мечтательным упоением говорил впереди тихий солдатский голос.
— Дурак! — сердито и как будто грустно ответил другой.
Ба-бах!..—вдруг щелкнули впереди два выстрела, и два коротких огонька сверкнули во тьме.
Все вздрогнуло, охнуло и замерло. Кто-то громко застонал.
— Уб... били!..
И вдруг тьма ночи прорезалась дикими криками.
— Засада!.. Лови... Бей их!.. Ваше благородие!.. Держи! — дико и нестройно загремели голоса.
Бессознательно Черкесов рванул лошадь и, обгоняя эскадрон, помчался вперед. Со страшным гулом, как лавина, с криком и звоном вся черная масса лошадей и людей бешено мчалась вперед. Земля тряслась и стонала; невидимая в темноте пыль поднялась снизу и густым облаком окутала степь. Мимо Черкесова, отставая, неслись черные силуэты скачущих лошадей, и через минуту он уже скакал впереди.
Перед ним была только вытянутая морда его лошади, а дальше пустынная дорога и два темных пятна, торопливо маячившие впереди.
— Мужики! — почему-то мелькнуло в голове Черкесова, и страшная злоба, жестокая и испуганная, смешала в нем все мысли. Рука невольно сжала твердую рукоятку шашки и зубы скрипнули.
— Стой! — крикнул он сдавленным голосом, пуская лошадь во весь дух.
И в эту самую минуту он увидел что-то, еще непонятное, но ужасное: поперек всей дороги чернело что-то длинное, корявое, рогатое, точно там лежало стадо быков или чертей. С невероятным, но тщетным усилием, выкатив от ужаса глаза, и роняя шашку, Черкесов натянул поводья, но было уже поздно.