В белые ночи

Бегин Менахем

Я мог многое сказать, но это было трудно, так как я говорил со следователем на дурном русском языке.

Переводчик был товарищем следователю, а моим товарищем в комнате дознаний был «серый волк». В душе я ругал себя за просьбу пригласить переводчика. Вот тебе переводчик, еврейский коммунист, возможно, бывший сионист, который читал письмо Герцля царскому министру Плеве и помнит его наизусть!

— Прошу понять, — обратился я к следователю, — что Герцль всем сердцем чувствовал приближение катастрофы, и теперь мы видим, в какой степени он был прав. Он был государственным деятелем, но не имел под собой опоры. Ему хотелось ускорить спасение своего народа, и он искал помощи. То, что сказал переводчик, — вовсе не новость. Герцль действовал в определенную эпоху, он обращался также к турецкому султану, германскому кайзеру и даже к Папе римскому. Он чувствовал,

что еврейский народ не может ждать, и такое же чувство было у Жаботинского, у всех нас. Позвольте, гражданин следователь, привести пример. Вы проходите мимо дома, в котором вспыхнул пожар. Что вы делаете? Вызываете, разумеется, пожарных. Но если вы услышали голос женщины или детский плач, разве будете вы ждать пожарную команду? Разумеется, нет: вы броситесь спасать женщину или ребенка. В точности таково же наше положение. Наш дом горит на огне антисемитизма, и пламя уже подкрадывается к нашим братьям и сестрам, к нашим детям. Как могли мы ждать? Революция, положим, была пожарной командой для страдавших от антисемитизма евреев Польши, Германии или любой другой страны, но мы не могли ждать прибытия этой пожарной команды. Она может прибыть слишком поздно, как это часто бывает с настоящими пожарными командами. Мы обязаны были спасать, и это делал Герцль; это делал Жаботинский, и это делали мы все.

— Это талмудизм, — пробормотал следователь.

«Талмудизм!» — впервые в жизни я слышал это слово. Мой переводчик не был исключением, он не единственный наставник большевиков. Еврейские коммунисты обучали своих русских товарищей, обучали хорошо и помогли им перенять, исказив в насмешливое ругательство, слово, связанное с многовековой мудростью своего народа. Новое слово придумали филологи от НКВД: «талмудизм»!

В ту ночь переводчик «помог» мне еще не один раз. Его помощь заключалась не в переводе, а в выдвижении обвинений, изобретении доказательств. Переводчик был не российским, а местным, вильнюсским коммунистом. В русском языке познания его были ограничены, но зато в сионизме — безграничны. Будь наоборот, он мог бы стать великолепным переводчиком. Здесь же он подкреплял слова «специалиста» НКВД по делам Эрец Исраэль — крупного специалиста, который в ходе следствия на полном серьезе спросил меня, почему мы, польские бейтаровцы, не вступили в народный фронт коммунистической и социалистической партий. Его коллега, тоже энкаведист в чине и тоже «специалист по еврейским делам», спросил арестованного бундовца: «Ведь вы, бундовцы, были вместе с ревизионистами во Втором Интернационале, верно?»

Мой переводчик мог отличить бундовца от ревизиониста, он знал, что ревизионисты никогда не входили ни в какой интернационал, и он знал, что Бунд никогда не был во Втором Интернационале. А чего он не знал? Он помнил наизусть письма Герцля и речи Жаботинского, он знал о встречах Вейцмана с Муссолини, он мог отличить правое крыло от левого в партии Поалей Цион. Он знал все написанное А. Ахимеиром и не сомневался (несмотря на все приведенные мною факты и пояснения) в том, что ревизионисты убили Арлозорова. Он знал, что организацию Бейтар в Польше на протяжении многих лет возглавлял Аарон Пропес; он помнил антикоммунистическую статью Айзека Ремы, сменившего Пропеса на посту руководителя Бейтара, — статью, которую я, к своему стыду, не читал. Сказав об этом следователю, я удостоился презрительного ответа: «И вы хотите, чтобы я вам поверил?» Я и сегодня признаю, что не читал этой статьи, содержание которой мог пересказать переводчик. Мне не повезло: я пригласил ходячую энциклопедию сионизма (или антисионизма) — в лице переводчика, который знал много, включая имена лидеров сионистского движения. В ходе затянувшейся «беседы» в комнате дознаний диалог превратился в дискуссию троих. Говорили все трое по очереди, и переводчик, обращаясь с разрешения следователя непосредственно ко мне, выложил на стол весь свой материал: содержание книг, статей, речей, писем, имена и даты. Следователь, без сомнения, мог получить весь этот материал в еврейском или сионистском отделе НКВД. Теперь мне также известно, что все сказанное в ту ночь вильнюсским евреем-коммунистом ни на йоту не повлияло на мою дальнейшую судьбу. И без этого я получил бы свои восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Того, что я был руководителем Бейтара в Польше, вполне хватало, чтобы получить срок от Особого совещания. Срок был бы тот же с письмом Герцля Плеве или без него, но ясно, что переводчик вовсе не облегчил моей задачи в «беседе» со стражем революции, решившим — об этом он заявлял каждый раз, — что сионизм —

это фарс и обман.

Эта ночь — ночь борьбы за веру в Сион и за достоинство верящих в него — была очень длинной. Бурная беседа закончилась перед самым рассветом. В ту ночь не был составлен протокол. Выйдя из кабинета следователя с руками за спиной, переходя от одних железных ворот к другим, от одного двора к другому, я еще нес в себе отблески пламени, разгоревшегося во время спора в моей душе. Где я только что был? На конференции, которая обсуждала будущее моего народа? Куда я иду? Разве не в гостиницу? Подъем был так велик, иллюзия столь реальна, что, войдя в длинный коридор третьего этажа, где была моя камера, я обратился к дежурному офицеру, приняв его за администратора гостиницы:

— Для меня ничего не прибыло?

Офицер странно посмотрел на меня и выругался:

— Тебе что здесь, гостиница? Ступай в камеру! Если придет посылка, передадим в камеру. Нашелся!

Я все еще шел с «конференции» в «номер». По лестнице поднимался легкими прыжками, пока тюремщики не цыкнули шепотом: «Шшш… как ты ходишь?» Меня втолкнули в камеру. Дверь закрылась. Соседи, как обычно, спросили:

— Ну, как было? Все в порядке?

— Этой ночью было очень интересно, — сказал я. — Завтра расскажу.

— Завтра? Но ведь уже утро.

В ту ночь, незаметно превратившуюся в день, я так и не заснул.

Лежа на тюфяке с раскрытыми глазами, я прочитал благодарственную молитву. Сигнал подъема заставил меня вскочить.

Назавтра в знакомом кабинете меня встретил только следователь. Не ожидая моего вопроса, он сказал:

— Переводчика я не пригласил и не собираюсь его больше приглашать. Вчера я убедился, что вы прекрасно обходитесь и без переводчика. Он нам не нужен. Будем беседовать наедине.

На этот раз он просил рассказать о «службе британскому империализму». Я объяснил следователю, что мы, ученики Жаботинского, боремся против антиеврейской политики Великобритании, за свободную иммиграцию и массовую колонизацию Эрец Исраэль, но он ухватился за последнюю часть моего рассказа:

— Значит, вы признаете, что выступали за колониальный режим в Эрец Исраэль. Не пытайтесь теперь отрицать, что вы и вам подобные были агентами, и даже сознательными, британского империализма:

— Гражданин следователь, мы не выступали за колониальный режим. Мы требовали колонизации, то есть освоения Эрец Исраэль, а это далеко не то же самое.

— Какая разница? Хотите повлиять игрой слов?

— Нет, это не игра слов. Колониальный режим означает порабощение одного народа другим, а мы возвращаемся на свою родину. Колониальный режим не заинтересован в освоении пустынных земель и препятствует развитию промышленности, а первым условием успешной колонизации является проведение аграрной реформы и развитие промышленности, чтобы в стране могли поселиться массы репатриантов. Англичане заинтересованы в сохранении колониального режима, а колонизацию мы можем проводить, только борясь против колониального режима.

— Талмудизм и начетничество! Колониальный режим и колонизация — это одно и то же. Вы просто-напросто хотите согнать арабских крестьян с их земель. Знаете, что это такое? Это захват, это грабеж. Политика Советского Союза была всегда направлена против захвата чужих земель. Сразу после Октябрьской революции мы освободили порабощенные царским режимом народы, и вот теперь, как вы видите, мы вернули литовцам Вильнюс. Сионизм же означает захват чужой земли в полном смысле этого слова.

— Мы не собираемся отнимать земли у арабских крестьян. В Эрец Исраэль имеются большие земельные владения — и их надо поделить между арабскими и еврейскими крестьянами. Восточную часть Эрец Исраэль во времена Римской империи называли Palaestina Salutaris, так как она была житницей Римской империи. Сейчас там проживают триста тысяч бедуинов. В древние времена Эрец Исраэль населяли от семи до восьми миллионов человек. Как сказал Жаботинский англичанам, в Эрец Исраэль достаточно места и для миллионов арабов, и для миллионов евреев, и для мира.

— Все, что вы сказали — это… — он применил выражение, первая часть которого явно связана с «физиологией».

Я поразился. До сих пор он вел себя довольно пристойно. По сравнению с другими следователями он был просто аристократом.

«Пережитки прошлого» заставили меня спросить:

— Почему это…? — я повторил то же выражение.

На мгновение он вышел из себя, схватил (но не поднял) графин с водой и сказал с легкой угрозой в голосе:

— Поспокойнее, а то и графином можно получить.