Узник в маске
Шрифт:
Темная улица освещалась только окнами домов да еще тусклой масляной лампой перед статуей святого. Тем не менее найти дом, указанный госпожой д'Олон, оказалось несложно. Стоило Гансевилю объявить имя и титул своего господина дворецкому, прибежавшему на стук, как беднягу, не привыкшего к визитам принцев, разбил настоящий паралич. Придя в себя, он поспешил доложить о гостях. Бофор устремился за ним, не желая ослаблять эффект неожиданности. Гансевиль расположился в прихожей с видом человека, к которому лучше не приближаться.
Преследуя дворецкого, Бофор пересек просторную гостиную,
— Не беспокойтесь, монсеньер, я уже собиралась уходить, — сказала ему с улыбкой, способной свести с ума и святого, незнакомая дама — маленькая, но привлекательная, с красивыми темными волосами и большими небесно-голубыми глазами, смотревшими весело и задиристо.
От хозяйки дома Бофор узнал, что застал ее в обществе соседки, дочери королевского судьи Дре д'Обре, супруги некоего Бринвилье, только что произведенного в маркизы. Было заметно, что маленькая маркиза сгорает от любопытства и ретируется не без сожаления. И немудрено, кому не интересно узнать, что привело знаменитого герцога де Бофора, прозванного некогда «Королем нищих», в дом поблекшей красавицы?
— Боюсь, ее, бедняжку, ждет нынче бессонная ночь, если только ее не отвлечет любовник, — прошипела бывшая мадемуазель де Шемеро и засмеялась недобрым смехом.
— Я полагал, вы с ней дружны, но, как вижу, ошибся…
— Никакой ошибки, монсеньер, мы действительно дружны, если только с женщинами такого сорта можно Дружить.
— А чем, собственно, она плоха? Насколько я понял, она маркиза — в отличие от вас, всего лишь вдовы откупщика налогов.
Его пренебрежительный тон оскорбил самолюбие бывшей Франсуазы де Базиньер де Шемеро. Она не любила, когда ей напоминали о том, что можно было назвать только изменой громкому родовому имени, которую ей так и не пpocтила семья. Она встала во весь рост, выгнула и без того прямую спину и попыталась испепелить взглядом своих прекрасных глаз герцога, явившегося говорить ей гадости.
— Вы пришли ко мне в дом только для того, чтобы задеть хозяйку, монсеньер? Прежде вы были галантнее…
— Вы говорите о тех временах, когда были фрейлиной королевы, которой походя изменили? Но не будем о мелочах. Карты на стол, я пришел не с целью вам льстить, сосем наоборот.
— В таком случае соблаговолите удалиться, если не отите, чтобы я велела своим лакеям выставить вас за дверь, невзирая на то, что вы — родня короля!
Вместо того чтобы направиться к двери, Франсуа уселся в кресло, сохранившее тепло госпожи де Бринвилье.
— Не советовал бы вам так поступать, ибо стоит мне переступить ваш порог — и я, перейдя
— Называйте это, как вам угодно, но, не желая меня слушать, вы рискуете навлечь на себя серьезные неприятности. Господин Кольбер, отвечая вчера вечером в Фонтенбло на вопросы короля, с ходу признался, что вы направили к нему одного из своих друзей, некоего Фульжена де Реми, чтобы он воспользовался его услугами.
Наметанный глаз Франсуа сразу подметил, что румяные щеки собеседницы побледнели. Напрасно она разыгрывала безразличие, сидя к нему в профиль и обмахиваясь гром, словно в комнате внезапно стало душно.
— Что за блажь — беспокоить его величество по таким пустякам! — молвила она с улыбкой. — Какой вред я могла причинить, порекомендовав будущему министру талантливого человека, к которому жизнь пока что была слишком немилосердна?
— Никакого, — ответил Бофор, тоже с улыбкой. — Все зависит от намерений, которые вами двигали. Где вы нашли своего протеже?
— У моих дверей. Он прибыл с далеких Островов, где ему вручил рекомендательное письмо кузен моего покойного супруга, и сгорал от желания заняться делом, достойным умного человека…
— На Островах можно многого достичь, сколотить огромное состояние. Я ума не приложу, зачем ему понадобилось пересекать океан. При том условии, конечно, если он его действительно пересек!
— Что вы хотите этим сказать?
— Что в те дни, когда он якобы прибыл, на кораблях, приплывших с островов Сен-Кристоф, Мартиника и Гваделупа, не значилось никакого Сен-Реми. Если только он не совершил путешествие под другим именем — настоящим, а этим, вымышленным, воспользовался только здесь, в неблаговидных целях.
— Вы говорите загадками. Я уже ответила вам, что мне известно об этом несчастном. Предположим, мне только казалось, что я что-то о нем знаю… Во всяком случае, чистота моих намерений от этого не страдает.
Улыбка Бофора, только что благодушная, стала недоброй. Он показал великолепные зубы, словно готовился укусить собеседницу.
— Невинная овечка, святая наивность! Итак, вы действовали из чистой благотворительности? И, разумеется, понятия не имели, что этот авантюрист осмелился выдать себя за старшего сына маршала Фонсома? Это же те самые Фонсомы, чье герцогское достоинство всегда не давало вам покоя!
— Право, не знаю, о чем вы толкуете…
— Короче говоря, — не унимался Бофор, — ваша наивность дошла до того, что вы не колеблясь помогли своему протеже похитить молодого герцога. Однако похитители допустили оплошность, они сами крикнули, что являются орудиями господина Кольбера. Тот, конечно, с гневом это отвергает.
Услышав эти слова, госпожа де Ла Базиньер звонко расхохоталась. Опытное ухо легко различило в этом смехе надрыв.
— Как же ему не отпираться? Ведь тот бедняга здесь совершенно ни при чем, как и я. Фарс так груб, что легко расшифровывается, ребенка похитили сторонники господина Фуке с целью свалить преступление на Кольбера и дискредитировать его.