Узник Неба
Шрифт:
Фермин сцепил руки, стараясь скрыть дрожь.
— Прекрасно понял. Простите, господин комендант. Я очень давно не ел мяса, наверное, белок ударил мне в голову. Такого больше не повторится.
Господин комендант снова заулыбался и продолжал как ни в чем не бывало:
— Особенно мне интересно услышать, упоминал ли Мартин когда-нибудь о кладбище книг, забытых или мертвых, или как-то так. Хорошо подумай, прежде чем ответить. Мартин говорил тебе хоть раз о подобном месте?
Фермин покачал головой.
— Клянусь вашей милости, что в жизни не слышал об этом кладбище ни от Мартина,
Господин комендант лукаво подмигнул ему.
— Я верю. И не сомневаюсь, что, если он коснется этой темы, ты все мне расскажешь. Если же он так и не начнет откровенничать, ты сам проявишь любопытство и разузнаешь, где это кладбище находится.
Фермин поспешно закивал.
— И еще одно. Если Мартин вдруг поведает тебе о важном поручении, которое я дал ему, убеди его, что для его собственного блага, а также ради известной дамы, чьи достоинства он ценит весьма высоко, ради супруга и сына этой дамы ему следует выложиться полностью и написать шедевр.
— Вы имеете в виду сеньору Исабеллу? — спросил Фермин.
— О, полагаю, он рассказывал о ней… Видел бы ты ее, — сказал комендант, протирая очки носовым платком. — Молоденькая, свеженькая, как гимназисточка, кровь с молоком… Знал бы ты, сколько раз она сидела там, где сидишь сейчас ты, и просила за бедного несчастного Мартина. Не буду говорить, что она мне предлагала, поскольку я настоящий кабальеро, но, между нами, ее преданность Мартину — просто песня. Готов держать пари, что ее ребенок Даниель у нее не от своего мужа, а от Мартина, у которого очень скверные литературные пристрастия, зато весьма изысканный вкус в отношении девочек.
Господин комендант умолк, заметив, что заключенный смотрит на него не мигая, непроницаемым взглядом, который совсем не понравился дону Маурисио.
— Что ты так смотришь? — не сдержался он.
Вальс стукнул по столу костяшками пальцев, и тотчас дверь за спиной Фермина открылась. Два охранника подхватили арестанта под руки и подняли со стула, так что ноги его оторвались от пола.
— Не забывай, о чем я тебе говорил, — промолвил господин комендант. — Через четыре недели я жду тебя здесь снова. Если я получу результат, условия твоего пребывания в крепости изменятся к лучшему. Если же нет, я зарезервирую тебе место в подвале в компании с Фумеро и его игрушками. Ясно?
— Яснее ясного.
Затем комендант с кислой гримасой махнул охране рукой, чтобы увела арестованного, и допил остававшийся в рюмке бренди. Ему до смерти надоело изо дня в день якшаться с невежественным и раболепным сбродом.
10
Барселона, 1957 год
— Даниель, вы побледнели, — пробормотал Фермин, пробуждая меня от транса.
Зал ресторана и улицы, по которым мы пришли в «Кан льюис», все исчезло. Я не видел ничего, кроме кабинета в замке Монтжуик и лица человека, говорившего о моей матери мерзости и допускавшего гнусные инсинуации, от которых мне сделалось нестерпимо жарко, как будто я угодил в пекло. Потом я почувствовал, как в глубине души зарождается пронзительный холод и неистовая ярость, какой я в жизни не испытывал.
— Даниель…
Я зажмурился на мгновение и сделал глубокий вдох. Открыв глаза, я обнаружил, что снова очутился в ресторане «Кан льюис», и Фермин Ромеро де Торрес удрученно смотрел на меня.
— Простите, Даниель, — сказал он.
Рот у меня пересох. Я налил себе бокал воды и осушил его одним глотком в надежде, что дар речи вернется ко мне.
— Вам не за что извиняться, Фермин. В том, о чем вы мне рассказали, вашей вины нет.
— Прежде всего моя вина в том, что я вынужден вам это рассказывать, — произнес он очень тихо, почти неслышно.
Я заметил, что он отводит глаза, словно не осмеливаясь смотреть на меня. И я понял, насколько больно ему вспоминать ту сцену, как тяготит его необходимость открывать мне правду, и устыдился недостойного злого чувства, овладевшего мной.
— Фермин, поглядите-ка на меня.
Фермин осторожно покосился в мою сторону. Я улыбнулся ему.
— Вы должны знать, что я искренне вам признателен за то, что рассказали мне правду, и хорошо понимаю, почему в течение двух лет вы предпочитали молчать об этом.
Фермин слегка наклонил голову, но по выражению глаз я догадался, что мои слова нисколько его не утешили. Напротив. Некоторое время мы оба молчали.
— Это ведь не все, да? — спросил я наконец.
Фермин кивнул.
— То, что последует дальше, еще хуже?
Фермин снова кивнул:
— Намного хуже.
Я отвел взгляд и кивнул с улыбкой профессору Альбукерке — тот собрался уходить и хотел попрощаться с нами.
— Тогда почему бы нам не заказать еще воды, и вы расскажете остальное, — предложил я.
— Лучше вина, — рассудил Фермин. — И покрепче.
11
Барселона, 1940 год
Через неделю после встречи Фермина с господином комендантом два незнакомых арестантам мордоворота, от которых за версту разило Социально-политической бригадой, молча забрали Сальгадо, надев на него наручники.
— Ханурик, ты знаешь, куда его повели? — спросил номер двенадцатый.
Надзиратель покачал головой. Но по его глазам стало понятно, что кое-что он слышал и не желал бы касаться этой темы. За неимением других новостей отсутствие Сальгадо немедленно породило шквал домыслов и спровоцировало бурную полемику между заключенными, строившими различные предположения.
— Он шпион националистов, которого подослали к нам, чтобы выуживать информацию. А то, что он был арестован как синдикалист — всего лишь легенда.
— Ага, и для пущего правдоподобия ему оторвали пальцы и бог весть что еще.
— В этот самый момент он, верно, сидит в «Амайе», осоловев от мерлана по-баскски, и вместе со своими дружками смеется над нами.
— А я думаю, что он рассказал им как на духу все, чего от него добивались, и его выбросили в открытом море с камнем на шее.