Узлы
Шрифт:
Когда он впервые увидел Куру? Кажется, в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Ну да, их, комсомольцев техникума, послали в Сабирабад на хлопок. Первая в жизни самостоятельная поездка.
Каждое утро тогда он бегал к Куре, чтобы здесь, вдали от людей, написать письмо Сейяре. В наивных, восторженных стихах он жаловался на то, что не может донести до нее Кура тепло его руки, тоску его и радость. Как давно это было... Первая юношеская влюбленность. Потом он почти не вспоминал о ней, А если и вспоминал, то без боли. А теперь... Сколько дней он носит в себе ненаписанное
Он закрыл глаза и так четко увидел вдруг ее улыбку, прядь шелковистых волос на плече.
"Что ты здесь делаешь?" - спросил он.
"Я пришла, чтоб ты не забывал, что я есть. Я пришла помочь тебе..."
"Не бойся. Я сильный. Со мной ничего не случится. Только все не забываются обидные слова Балахана: "Кто в сорок только ползать начинает, первые шаги на краю могилы сделает". Я не смерти боюсь, другого. Вдруг уже ничего не сумею..."
"Не смей так думать. Я верю в тебя..."
Где-то недалеко деловито, коротко гуднул паровоз. Васиф откинулся, подминая сухую, колючую траву. "А небо какое синее!... И гудок". Как добрая примета, как пульс жизни. Он всегда любил этот звук. Много лет назад вместе с группой бакинских комсомольцев его послали на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Что он тогда знал о жизни? Все было понятно, просто и ясно, как жеребенку, для которого весь мир - трава и солнце да теплое вымя матери. Все было, как в песне, - чувство движения, аккомпанемент колес и гудок паровоза, - он мчал вперед сквозь рассвет и ночь. И там, впереди, была Москва. В сорок первом его мобилизовали, и опять поезд, перестук колес, гудки. Только уже не пассажирский вагон был, а солдатская теплушка, и песни были другие... Поезда, поезда! Что только не начиналось в его жизни с поездов!..
И еще запомнились гудки под Иркутском в Маркове, там леса дремучие вокруг. Идешь ночью, мороз градусов сорок, аж кедры трещат. И вдруг - нет тропы. Пропала. Занесло. Или завалило рухнувшим деревом. Тычешься, как слепой. Тут тебя страхом зажмет. Вспомнишь о тех, кого находили потом здесь под снегом... "Нет, - думаешь, - нет! Выйду. Кровь из носу, а выйду!" И тут вдруг спасительный гудок! Заводишко механический - две-три мастерские всего. Вот там договорились, как кто из рабочих не придет к вечеру, завод - гудком сигналит - на него и шли. Нет, есть что-то крепкое, неумирающее в гудках.
Васиф сел в траве, смахнул соломинки с головы, прислушался. Поезд. Тот же самый, наверное, что вез его с Пакизой из Москвы. Вскочил, пробежал берегом к железнодорожному полотну. Издали увидел уже на последнем вагоне табличку - "Баку - Ереван".
Из парка он выходил в час перерыва. В аллеях на скамьях заметно прибавилось народу. В замызганных белых куртках налетели мороженщики.
– Стой, - Васиф преградил дорогу одному из мальчишек.
– Где здесь контора промысла?
– Иди обратно, к автобусной остановке. Там увидишь домик деревянный. И тут же заорал так пронзительно, что Васиф отскочил: - Мороженое! Мокрый, холодный, сладкий!
Контора промысла размещалась в деревянном
Васиф усмехнулся, вспомнив нечто похожее, талантливо и остро написанное Физули. О том, как поэт пришел хлопотать о пенсии. Поклонился чиновникам, сказал "Салам". Но те и головы не подняли. Только буркнул кто-то недовольно: "Твой "салам" еще не деньги".
– Здравствуйте, - еще раз сказал Васиф.
Человек, читавший газету, и бровью не повел. Из угла, где быстро строчила машинка, на него с любопытством посмотрели две молодые женщины - и та, что печатала, и та, что диктовала.
– Товарищ начальник, - он шагнул впритык к столу.
– Я насчет работы к вам.
– Откуда?
– Махмудов раздраженно отложил газету.
– Из Баку. Здесь - в гостинице пока устроился.
– Специальность?
Начальник задавал вопросы, не глядя на Васифа. В его манере разговаривать, не поднимая головы, сквозили пренебрежение, самоуверенность. Васиф с трудом сдерживал возмущение.
– Знаете ли, я здесь...
– Короче. Профессия?
– Я геолог.
Махмудов поднял голову. Глаза у него оказались неожиданно светлые, рыжеватые. Посмотрел, как водой холодной плеснул.
Худощавая девушка в сатиновой спецовке подошла ближе.
– Товарищ Махмудов, на нашем участке как раз нужен геолог. Может, его к нам?
Махмудов даже не посмотрел в ее сторону.
– Не лезь. Иди, занимайся своими замерами.
Тонкое, нервное лицо девушки вспыхнуло. Однако ее ничуть не смутил тон начальника.
– Вы что, запретите мне говорить?
Она дерзко усмехнулась Махмудову.
– Только не здесь. Надо соблюдать этику.
– "Этика".
– Девушка фыркнула.
– Какая тут у вас этика!
Махмудов повернулся к ней всем туловищем:
– Что пристала? Парень тебе понравился, что ли?
Девушка не ответила, молча ушла в угол к машинистке. Васифу она не понравилась, чувствовалась в ней сдержанная злость. Таких языкастых девчонок он всегда сторонился.
Махмудов пожевал губами и уже мягче спросил Васифа:
– Диплом с собой? Покажи.
– Диплом? Да, да. Я еще не успел получить копию. Я на днях зайду в институт.
– А-а-а, - начальник равнодушно махнул рукой.
– Вот тогда и придете.
– Я работал здесь! Девять лет назад работал...
Махмудов снова зашелестел газетой:
– Да? Могу взять рабочим. Пока не принесешь диплом.
– Хорошо. Могу рабочим. Согласен. Но я хочу вам объяснить...
– Э-э-э... К чему этот бесполезный разговор. Что ты еще будешь объяснять? Вон возьми анкету, заполни. И автобиографию напиши. Больше меня ничего не интересует.