Узелки
Шрифт:
И из лабиринта этого не будет возврата.
***
– Что, тяжко, милок? А ты поплачь, поплачь, оно легче будет, - сгорбленная, в чёрном вороньем платке, старушка тушила догоравшие свечи, морщинистыми, выцветшими губами дула в огонь - и, трепыхнувшись на прощание красным, он таял, дымным ладанным облачком уходил в потолок, свечи ломались в старушечьих пальцах, было светло и спокойно, совсем как в больнице. Стянув с головы кепку, Степанченко неумело перекрестился на икону. Ясноглазое, в золочёном венце, лицо Матери Божьей глядело безмятежно и строго, и Степанченко стало стыдно за потерянный
– Пресвятая Богородица, спаси и сохрани раба божьего Николая...
– Степанченко метнулся к церковной лавке, не глядя, сунул старушке в окно завалявшуюся в карманах бумажную мелочёвку - спастись, откупиться от красного душежора, золотым и ладанным притушить опаляющий сердце огонь. Старушка покачала головой и, порывшись в ящичке средь иконок, выдала Степанченко крестик, стального, каменно-серого цвета, Степанченко взял его, едва не плача от облегчения и... чуда не произошло.
Попы-клопы,
Брюхачи-врали,
Ради масла и крупы
Бога выдумали!
Красный дразнил, издевался, мигал огоньками свечей, плавился, будто воск, не выдержав собственного жара, слезами тёк с икон, путаясь в золотом и дымчато-сером. Сжимая крестик в правой руке, а ненадетую кепку в левой, Степанченко пятился к выходу, и чёрная, воронья старушка сказала ему вслед: "Смотри, не балуй, милок! Э, да ты пьяный, что ли?", и Степанченко ругнулся сквозь зубы, и вышел за порог Крюковской церкви, и с полчаса бродил между могилами Волковки, думая о плачущих красным иконах и серых могильных камнях, заросших мхом и травою.
На душе было гадко и красно, хотелось есть, сытного, обжигающего нёбо борща с хлебом вприкуску, хотелось и в самом деле напиться, так, чтобы вдрызг, в рванину, чтобы блевать где-нибудь на углу под осуждающими взглядами прохожих и ни черта не бояться. На Лиговке Степанченко разыскал заводскую столовую, отстояв кругалём загибающуюся вдоль столиков очередь, взял себе миску желанного борща, хлеба и четвертинку "беленькой" - для разогрева, он что, трудовой элемент, прав не имеет пропустить по стопарику в свой самый наизаконнейший выходной? Еще и газету прикупил, свежую, мажущую пальцы типографскою краской, чтобы уж совсем по-буржуйски - гулять так гулять!
И - дёрнулся с первых же страниц, словно обжёгшись неостывше-угольными строчками, буквы плясали перед глазами, сливаясь в единую черную кляксу, но Степанченко сумел таки разобрать, сквозь серую типографскую муть и запах борща - статью академика Гвоздицкого, точёную, словно гвоздь, и революционно четкую. Что при прокладке теплотрассы неделю назад, на Обводном, был варварски уничтожен ценный культурный объект - сейд, священный камень древних карельских погостов, и кости, по всей видимости, некогда принесенного в жертву на этом камне, и что наука понесла невосполнимую потерю, и он, Гвоздицкий, лично считает, что...
А это было уже и не важно. Большеротый, многозубый, сейд скалился Степанченко серым, трещиной разошедшимся ртом с тусклых типографских снимков, сейд сжимал мхом поросшие губы - и красная жертвенная кровь ниточкой стекала по алтарю, и в заводской столовой густо пахло борщом и подгоревшим мясом, и бледный Степанченко долго сидел, уткнувшись в газету, затем же, рассеянно пробормотав: "Нет-нет, я так не хочу... не надо меня...",
Степанченко было уже всё равно.
***
– Не стоит отчаиваться, сын мой, открой мне, что тяготит твое сердце, и, милостью божьей, я сумею тебе помочь, - точно ослепительно-жаркое солнце, столь непривычное хмурой земле Кирьяльской, крест плавился в руках епископа позолоченными лучами, и тени тонко хныкали по углам, заламывая длинно-змеиные пальцы, и серый прятался, отступал, опалённый золотом и ладаном, смежал мохнатые веки, и Клаус говорил, не останавливаясь - о душащих снах и острой, как меч, головной боли, о камне, плачущем водою и кровью, и чёрных воронах над лесом, роняющих в мох смоляные, гладко-точёные перья. Епископ слушал, не перебивая, качал головой, осеняя Клауса крестным знаменьем, и Зверь ворчал за дощатыми стенами часовни, и серым, холодным огнем горели вечно неспящие глаза его.
Потом Клаус окончил исповедь и поднялся с колен, и Зверь рыкнул, расправляя затёкшие лапы. Жёлтое, огненно-золотое - сияние становилось все тусклей и тусклей, Клаус ловил его кончиками пальцев, точно бабочкину пыльцу, и жёлтый звенел колокольчиками, искрами вспыхивая во тьме, и тонко дрожали бабочкины крылья, и епископ вел речь о терпении и смирении, о скорой награде на небесах всем претерпевшим, о скорбях и болезнях среди его товарищей, в глуши языческих болот возводящих Ландскрону, Венец земли, к вящей славе господней...
В земли язычников двинулись шведы,
Трудности ждали их, раны и беды.
Дрались язычники что было сил.
Тех, кто в поход шё л, конунг просил,
крепость построить чтоб постарались
там, где чужие леса простирались,
там, где кончалась Христова земля.
...И серый, как камни земли Кирьяльской, огромный, как сейд, Зверь звал из темноты, скрёб в дверь когтистыми лапами, и Клаус Стефансон шёл на зов, не в силах ослушаться, по зыбким болотистым кочкам, по медвежьему бурелому шёл, ступая след в след, по щиколотку проваливаясь в гнилостно-серое, мимо земляных стен наскоро построенной крепости, мимо войскового епископа в догорающем золото-белом сиянии, мимо Торгильса и товарищей его - туда, где кончалась Христова земля, к заливу Кирьяльскому, бескрайнему, точно северное море.
Зверь был громкоголос и густогрив, дыхание его заставляло склоняться наземь прибрежные сосны, и чайки присаживались отдохнуть на каменно-серой спине, когда, сложив под себя могучие лапы, Зверь садился у края воды и языком, шершавым, точно каменные осколки, вылизывал собственный хвост.
Он ждал - и вода вскипала белоснежною шапкой, кружилась водоворотом, затягивая внутрь себя веточки и мелких рыб, и сероглазый, зеленорукий - старик в рубахе из морской пены и с длинно-водорослевой бородой вставал из глубин залива, и чайки кричали над ним отчаянными, резкими голосами. И волны залива расступались, давая проход - чёрный, точно бескрайняя ночь, глубже самого глубокого дна, и старухи с выпученными рыбьими глазами глодали во тьме человеческую кость, и красная слюна стекала по подбородкам, и Зверь беспокойно водил мордой, чуя кровавый запах.