Уймись
Шрифт:
«Не видать мне моих барышей…»
1993
«Листья тихо кружат…»
1989
«Задавлен тяжестью мечты…»
1991
Зимняя слякоть
1987
«Почему не блеет коза?..»
1992
Балерина
Какой-то посторонний звук отвлек его от мыслей. Он повернул голову, не сразу сообразив, что это человеческий голос. Капризничал мальчик, и назойливая мамаша, постоянно его одергивая, пыталась увлечь ребенка красотой полотен и богатством содержимого залов. Мальчику было неинтересно, а кроме того, он быстро устал от непонятного однообразия экспозиции, поминутно выказывая желание уйти, мечтая о более близких его нраву и настроению занятиях.
Теперь мало кто ходил по музеям, людям было не до искусства. Он и сам не понял, зачем пришел сюда, словно механически следуя инструкциям странного указчика, определявшего направление движения по совершенно не известным ему правилам. И сейчас его заботило даже не то, что он тут делает, а мысли о какой-то неведомой силе, которая управляла им, когда он всякий раз, задумавшись, отдавался воле случая, приводившего его порой в самые необычные места.
В пылу религий и страстей…Он очнулся, стоя напротив художественного полотна. Картина его впечатлила, он замер перед ней на несколько минут. Рядом возникали редкие посетители, наполняя пространство неприятными шумами. Они приостанавливались и отходили, а поглотившая его аура какого-то необычного таинства все не рассеивалась, выявляя среди ассоциативных пустот отдельные незначительные эпизоды фантазий. В этот момент и загундосил сзади, противно и прерывисто, детский голос, выведя его из легкого оцепенения.
Он прошел в ближайшие двери, очутившись в длинной галерее. Словно великий князь, прошествовал по паркету наслаждений, впитавшему в себя стуки самых разных каблуков и шуршание одежд. Ему доставляло удовольствие представлять себя важной особой. Церемониальность хождения по залам напрашивалась сама собой. Он видел свет изяществ. В милой невесомости изображенных на портретах благородных лиц он угадывал те знаменательные вехи истории, к которым они относились.
Потом была лестница с балюстрадой из белого мрамора. На ней основательно стерлись ступени. Какие-то незнакомые ботинки шаркали тут и там. Казалось бы, никого вокруг не было, но за единицу времени удалось столкнуться с целой прорвой надоедливых граждан, отвлекающих его зрение и слух резкими, утомительными телодвижениями. Впрочем, единица времени в данном случае выражалась довольно значительным по обычным меркам промежутком.
Он восхитился огромной вазой, стоящей посреди комнаты, и великолепной люстрой, сверкающей миллионами брызг, собранных причудами чьей-то мысли в правильные формы. Он обошел вокруг вазы и в сотый раз решил не обращать ни на кого внимания. Пусть многочисленные экспонаты сами были связаны с людьми, однако представители прошлого и ску- чающая в забытьи залов публика представлялись ему совсем не одним и тем же. Невидимую границу, разделявшую эпохи, он чувствовал почти физически. Простое осматривание экспонатов вместо погружения в смысл и таинства дворцовых анфилад представлялось ему издевательством над самой идеей существования музейных пространств. Пусть бы даже это были виртуальные комнаты – но с вековой тревогой, своими запахами и скрипами, а не с шумным беспокойством случайных посетителей, несчастных в своих попытках объять необъятное.
Неторопливо преодолев несколько проходов, он посетил зал империи Цинь, отделение древнеегипетской культуры и, поняв, что слишком сильно углубился в историю, снова поднялся по лестнице.
Здесь было слишком уютно, но красота смазывалась впечатлением от вида через окна уличных прохожих. Почему он их так не любит? Впрочем, жизнь везде одинакова: и на улицах, и в музеях. Бытие определяет сознание, а нынешнее бытие его просто губит. Отсюда и ворох неразрешимых проблем, от которых нигде невозможно укрыться.