Шрифт:
Вилл ТРЕТЬЯКОВ
УВИДЕТЬ ДРАКОНА...
Я убил его с неестественной легкостью. Я увидел его издали, с пригорка, на пологом склоне с кустами можжевельника среди редкой жесткой травы. Вверх да вниз плыла дорога, и я плыл, покачиваясь в седле, и копье мерно ходило вверх-вниз, упертое древком в гнездо стремени. Погожий, пригожий день расцветал, канун яблочного Спаса, и ветер, налетавший спереди и сбоку, был чист и свеж. А говорили о дремучем драконьем смраде на милю в окружности. Говорили. В коллеже Ордена я был обучен трудному военному ремеслу и всем подлым уловкам обитаемого мира. Нам передавали те крохи знаний о чудесном, которые сохранялись в памяти и древних свитках спустя века после встречи с ним. Миниатюры - дракон, пожирающий пустынника Никомеда и деву Олеонору, дракон в небе над башнями астрологов. Дракон в ярости. Спящий дракон. Мертвое знание, бесплотные сотни слов страшной речи чудовищ. Кто из наших магистров видел в натуре хоть изумрудную чешуйку с хвоста? Опыт дракоборцев старых лет
Эхо дробило и множило звуки. Белый пар окутывал ноздри наших коней, в сумерках скалы чернели, и снег становился лунным, синим. Каменная мелочь ссыпалась из-под переступающих подкованных ног.
– Сюда приходили они все, - мой проводник Элайя повел над пропастью рукою в рукавице толстой вязки.
– Доблесть во взоре, и крепость тела, и твердыня духа. Они бы бросили вызов самому дьяволу, они верили в себя, но биться лбом в глухую стену... Ведь такая стена надежнее прочих, мастер Вилл, согласись.
Темнело быстро, и холод сковал сочленения моего панциря. Я с усилием кивнул, говорить не хотелось. Эх, мальчишка, ты решил преуспеть там, где отступали поколения отважных.
– У всех у них, - внезапно громче заговорил Элайя, - были чересчур трезвые головы. Конь не птица, и облако не пух. И магией они не владели. Они поворачивали вспять, убедившись в справедливости старой легенды. И до сих пор тень доброго Этерика напрасно ищет покоя в диких горах. Но пришел заветный день. Ты явился. Да ты и не мог иначе.
Я еле различал, как шевелятся заросли его усов в ледяной корке. Я бы хотел посмотреть ему в глаза.
– Какого же лешего ты молчал всю дорогу? Я ведь сказал тебе, что хочу только взглянуть на это гиблое место. Не больше. Я же еще... Я же щенок для такого дела.
– Тебя ведет твоя судьба, ее же не обманешь. Каждый твой следующий шаг уже предречен, теперь тебя будут направлять все встречные. А я лишь первый в их цепи. Здесь мясо, хлеб и ячмень на три дня.
Он вдруг заторопился. Я чуть было не упустил горловину объемистого тюка.
– Быстрей. Доверься мне. Небо почти черно. Сказано: "На грани черной ночи избавитель пройдет сквозь стену из ветра и туч и, проблуждав три дня, к исходу третьего увидит костры в долинах злосчастной страны Мо."
– И это я убью дракона?
– Ты одолеешь его, да, да, если только сейчас решишься на безумство. Вперед, мастер Вилл, вперед...
Не знаю, уж чем он кольнул Семле - ножом, шилом ли, - мы обрушились в пропасть, и мой предсмертный вопль заглушил крик полоумного старика:
– Тюк держи, тюк!
Какое-то время мы летели одним целым, потом медленно разъединились, я с перехваченным судорогой горлом, с тюком в обеих руках, и слепо дергающий тонкими ногами Семле. Сердце затрепетало и остановилось, зашлось в древнем ужасе падения. Я ничего не видел больше, только свистело в ушах, и безуспешно силился вздохнуть... Потом что-то упругое, подающееся, остановило меня. Я проваливался сквозь мокрый легкий пух, и слой за слоем он гасил скорость моего полета, это был не снег... Это был туман на дне ущелья! Стена из ветра и туч. Сильный удар по плечу вывел мое дыхание из спазмы. Железом по железу. Подкова Семле. Краем сознания я взмолился, чтобы не оказаться на земле раньше него и под ним. Дышать было еще трудно, но меня захватила бурная радость и понесла, взмывая с каждым новым облаком. Только в снах я парил так над землей, сознавая свою полную безопасность, хочешь опуститься - прижми коленки к груди, и камнем, бесплотным камнем вниз. К камням я все-таки приложился основательно.
Туман подо мною засветился, все ближе передавали меня его воздушные пелены-перины, и вот я выскользнул из последней и с высоты увидел ад. Из скалы вязко вытекала бурая лава в оранжево-багровых ярких пятнах. Было светло, свет играл на вонючих дымах над лавой, на камнях в липкой горячей грязи, на множестве луж черной жижи, радужных пузырях. Временами скала выпускала густые стаи шипящих искр, как с точильного колеса. Я стукнулся правым боком и заработал обширный синяк на руке. Семле опалил шкуру, и я битый час тянул его с места. А потом сам не мог взобраться в седло, меня трясла частая дрожь, и мы потащились вдоль лавового потока. Кирасу я без сожалений бросил у истока огненной реки, оставил только меч в кожаных ножнах, поднял кверху наушники глубокой шапки волчьего меха и распахнул полы полушубка. Ветер и холод бесились поверху. Я не знал куда идти, лишь бы вперед и прочь отсюда. Лава пугала меня, но она давала свет и тепло. И направление. Недолго мы прошли, но достаточно, чтобы привыкнуть к этому окружению. И наконец я просто отвел Семле в сторонку, под плиту розового гранита в блескучих зернах, навесом выдававшуюся из ровной скалы. У меня еще достало воли подвесить ему на шею торбу с ячменем и самому покусать холодный каравай. А потом я заполз, стеная и содрогаясь, в
С ним я встретился на второй день блужданий. Старые кости не испугали меня, мальчишкой пережившего пятилетнюю резню за веру в наших краях. Его герб я узнал сразу. Этерик Магнус - небесный патрон нашего ордена, его житие входит в Большой Канон. А теперь я видел его въявь, и тяжелые глыбы попирали его прах. Тут ли он погиб под ними, то ли они нагромоздились за последующие столетия. Шкуры и ткань истлели, а доспехи были непоправимо погнуты и зияли красными ржавыми ранами. Стальные щит и шлем магической закалки уцелели. Спасли бы они его от каменного шквала? Но в любом случае только ненормальные странствуют в горах с грузом сильного мула на шее и левой руке. В Каноне сказано, что Этерик дошел до страны Мо, и тамошний дракон извел его хитростью, пустив большой пал по лесу навстречу герою. Однако по всему он так и не выбрался из скального лабиринта. Встреча с ним одарила меня немногим. Шлем был велик и массивен, щит вовсе неподъемен. А легкое и длинное копье белого камня пошло мне впрок, то самое, которое "...сгибалось в кольцо и разгибалось без изъяна, било без промаху и сразило пять десятков монстров, не горело в пламени земном и подземном...". И в воде не горело, и в огне не тонуло - как издевались мы, желторотые школяры-зубрилы. Вот оно в моей руке, прохладная ребристая кость на ощупь, легче тисовой жерди, с которой мы работали месяцы напролет. Но я даже не попытался его согнуть, я вырос из того возраста, а хмурые мужчины знают себе цену и не верят в чудеса. По крайней мере, чудеса невольные. На чаше гарды изнутри были неровно процарапаны крестики и притерты чем-то черным, вроде сажи, чтоб заметней стали. Я насчитал четырнадцать таких значков и послал мысленный привет моему каноноучителю отцу Адальберту и кафедрам каноноучения вообще всех коллежей Ордена Дракоборцев. Какая каша заварится! На всех изображениях, витражах, покровах нимб св.Этерика состоит из пятидесяти звездочек, это еще из вопросника младшей ступени.
Я был весел и горд, и едва различимая тропа несла меня под яркой белизной вечного тумана вниз, все более резко кренясь под уклон, и ошую от меня теперь журчал ручей с соленой на вкус водой. Она щипала язык и терзала зубы холодом. По ночам я мечтал о костре и горячем хлебове. На исходе третьего дня сплошная скала внезапно разомкнулась, и, вровень с полетом птицы, я увидел страну Мо в сиреневой дымке, в синих тенях гор, и сотни костров на холмах. Три долины лучами расходились у меня из-под ног за пределы зрения, в сиреневое и лиловое ничто. Если и были звезды в небе, то я их не видел. Только в романах и праздных сочинениях трубадуров звезды сияют будто факелы ночного патруля. Любовник различает улыбку милой в их услужливом освещении, а кинжалы злодеев так прямо и сверкают. Не терплю сказок. Давно, примерно с прошлой осени. Злосчастная страна Мо расстилалась подо мной, и где-то в своем логове беспокойно ворочался дракон, мучаясь давним, полузабытым кошмаром.
– Избавитель явился. Радуйтесь, люди!
– пробормотал я и чихнул. Из носу текло безостановочно, текло и свербило, видно, чары подлого чудовища не миновали и меня на границе его домена. Дальнейший путь был очевиден, но следовало ждать до утра. Гигантский язык осыпи стремился круто вниз.
Безмерно одиноким казался я себе перед самым отплытием в сон, когда снизу донесся отдаленный стон трубы, протяжный, тонкий. Он встревожил и Семле, и тот пропрыгнул раз несколько, неловко вскидывая спутанные на ночь ноги. Моя последняя ниточка к дому родному. В лучших традициях мне к шести годам отдали во владение голенастого жеребенка. Поднимай его каждое утро, будешь расти вместе с ним, будет расти и сила. Потом господь прогневался на наш край, а разум людей свихнулся, и окончательно эта буря занесла меня и Семле в холодные дормиторий и конюшню коллежа. Судьба влекла меня, не спрашивая, насколько она мне по нраву. Теперь я взрослый, я редко плачу во сне. Но я проснулся с мокрыми щеками и заснул снова. Мне привиделось, как моя душа - яркая белая звездочка - воспаряет над миром. И снизу посылают ей белые лучи другие души. Послушники-дракоборцы моего потока, тьютор отец Олорий, матушка (а в большом зале проломлена крыша, ветер наметает снежные кучи, и крысы пробегают мимо этих куч, звеня осколками цветного стекла на полу), мой старший брат, с некоторым недоумением осваивающий презренное ремесло хлебопашца, и та девица со смелыми глазами, которую я видел в октябре на переправе через Майн, и нищие на широких ступенях кафедрального собора, они временами уходили погреться у костра, разведенного за углом на площади, а ливень все крепче бил их по мешковине и грязным костлявым рукам. Я опять проснулся. Сердце тараном колотилось, потрясая грудную клетку, отдаваясь в висках и кончиках пальцев. Я скрючился в клубок и натянул полость на голову. Было еще темно. Третий сон показал мне Элайю на ледяной блистающей вершине. Мы с ним, и этот одинокий пик, и чистая голубизна ветреного неба, в котором теряется основание нашей Вавилонской башни. Я не спрашиваю, как мы с ним очутились здесь. Наверняка очередное безумство. Лицо его бесстрастно, но голос печален.