Утро
Шрифт:
Глаза у Байрама покраснели. Он тер их кулаком, как дитя, и вздыхал. И вдруг, когда взгляд его воспаленных глаз упал на продукты, просунутые через "глазок", он вспомнил, о записке. Надзиратель придет за ответом.
Байрам поднял круглую лепешку, разрезанную на четыре части. Сердце его забилось. Ему казалось, что участь Василия Орлова и его собственная судьба, может быть, зависят от записки, спрятанной в одном из кусков этой лепешки.
Но вдруг записка обманет ожидания? Что тогда? Боясь разочароваться, он в нерешительности остановился и снова скользнул
– Аи-аи, Байрам! Не ожидал я этого от тебя. Что это тебе принесли?
Но Байрам не предлагал ему поесть и сам забыл про еду.
– Ну что уставился на лепешку? Волшебная она, что ли? Брось скучать, давай лучше закусим! Что это ты делаешь?
– ужаснулся Орлов.
Байрам мелкими щипками крошил лепешку и ничего не отвечал. Только когда из третьего куска выпала на пол свернутая в трубочку записка, он быстро поднял ее и радостно воскликнул:
– На, прочти!
Он поднес развернутую записку к глазам Орлова.
– Ну? Кто пишет? Что пишут?
Сердце Байрама, казалось, готово было выскочить из груди. Орлов одним духом прочел написанную по-русски записку-несколько слов, мелко написанных на клочке бумаги: "Товарищи, не падайте духом. Мы ни на секунду не забываем о вас!"
– А подпись? Кто пишет? Какое имя поставлено?
– выражал недоумение Байрам.
Но Василий Орлов ликовал, словно ему в эту минуту подарили весь мир. Для него уже не существовали ни толстые стены камеры, ни кандалы. Он забыл про пытки, которым подвергался накануне.
– Байрам! Эх, Байрам!
Василий хотел бы прижать к груди товарища, но руки его были крепко скручены. Тогда он слегка коснулся своим плечом плеча Байрама.
– Друзья не забыли нас!
– Кто прислал записку, Вася?
– Кто? Ясное дело - рабочие, наши друзья, наши братья! Какая разница, кто? Там нет подписи, подписываться опасно.
Орлов преобразился. Его некрасивое, обросшее русой щетиной лицо, с распухшими от побоев губами, с пересеченным шрамом лбом, с озорными синими глазами, окруженными кровоподтеками, все же казалось прекрасным.
– Эх, Байрам, Байрам, а ты плакал!..
– весело говорил он.
Но как будто Байрама не очень обрадовала записка. Орлов удивленно и даже строго спросил:
– Ты понимаешь, что значит такая записка? Чувствуешь, какие мы счастливые люди? Почему ты не радуешься, Байрам?
Байрам старался не встретиться взглядом с Орловым, опасался, как бы тот ни о чем не догадался. Но Орлов задал вопрос, который так боялся услышать Байрам:
– Но ты так и не сказал, отчего плакал.
Байрам вздрогнул.
– Слушай, брат!
– медленно сказал Орлов и как будто даже присвистнул. Надзиратель что-то сказал тебе... обо мне, правда? Ну что, казнят? Повесят?
Байрам не мог скрыть волнения. Он только высоко поднял руки, как бы загораживаясь, и замотал отрицательно головой.
– Нет, что ты! Нет!
Но Василий Орлов горько усмехнулся.
– Не скрывай, я все равно догадался. А на что ж ты надеялся, милый?
– И неожиданно спросил: - Ты слышал про Максима Горького?
– Про Максима Горького? Нет, не слыхал. А кто он? Мастеровой? У кого работает?
– У нас он работает, у народа, - засмеялся Орлов.
– Горький - писатель. Только особенный писатель, друг бедняков и обездоленных. Когда меня арестовали, жандармы нашли под моей подушкой его книгу.
– Стало быть, Горький пишет книги? А про кого он пишет?
– Когда ты выучишься хорошо читать по-русски, обязательно найди его книги и читай. Слышишь? Ну, а пока... знаешь что? Семи смертям не бывать, одной не миновать... Давай покушаем, попьем водички и примемся за урок. Сегодня я тебе расскажу, что запомнил у Горького. А смерти я не очень-то боюсь.
– Голос Орлова звучал все сильнее и громче: - "О, смелый сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Но будет время - и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни, и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!"
Василий замолк. То ли он забыл слова, то ли ослабел. Нахмурил лоб.
– Вот! Вспомнил! "Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету! Безумству храбрых поем мы песню!"
– Орлов! Жив!
– внезапно загудели голоса из соседних камер.
– Молодец, Орлов!
Не успел Орлов что-нибудь крикнуть в ответ, как с улицы донеслось пение похоронного марша. Байрам, подставив табурет, подпрыгнул и ухватился за железную решетку. Множество людей заполнило улицу. Перед гробом несли венки.
По коридору от камеры к камере понеслось:
– Ханлар... это хоронят Ханлара Сафаралиева!..
Хотя накануне в тюрьме узнали об убийстве Ханлара, это известие не дошло до Орлова. Он лежал тогда без сознания.
– Значит, погиб Ханлар!
– с грустью сказал он. И, собравшись с силами, в ответ товарищам, идущим по улице, запел. Но не похоронный марш, а "Марсельезу".
В соседних камерах начали подпевать ему. Вскоре запела вся тюрьма.
Но сильный баритон Орлова, казалось, перекрывал все голоса, взлетал выше всех и звал в бой.
Байрам все еще с восторгом смотрел на нескончаемый поток людей в простой рабочей одежде.
– Вася, нас много! Нас очень много!..
– восторженно шептал он.
Траурная процессия медленно удалялась, а в камерах арестанты все еще пели "Марсельезу", и надзиратели не решались мешать им.
Глава двадцать девятая
Теперь, после похорон Ханлара, члены Бакинского комитета партии были озабочены тем, чтобы как можно скорее освободить товарищей из тюрьмы.
Григорий Савельевич Смирнов, готовясь к налету, часто приходил к Мешади Азизбекову и обсуждал с ним все подробности плана.