Утро
Шрифт:
У наружной двери, прямо под сенями квартиры Азизбекова, был закрытый погреб, который и служил арсеналом. Он был не очень просторный, и люк, который вел туда, закрывался крепкой деревянной крышкой. Пол в сенях был искусно выложен метлахскими плитками, и ни один, даже самый наметанный глаз не заметил бы в поверхности пола ничего подозрительного.
Бывали случаи, когда наиболее ретивые жандармы во время обыска поднимали коврик в сенях и разглядывали пол. Они с такой досадой писали после осмотра: "Погребов и подвалов нет", как будто Азизбеков обязан был завести у себя погреб, хотя бы для того, чтобы вознаградить их старательность.
После нескольких
Как раз в тот день он вернулся домой очень усталый. Жена подала ему в кабинет крепкий ароматный чай. Азизбеков пил его с удовольствием. Но, несмотря на усталость, он не забыл спросить жену:
– Ты послала сегодня передачу Байраму?
Зулейха-ханум заботилась о Байраме, как о родном человеке. К ней по очереди забегали жены рабочих и уносили приготовленный узелок с едой в тюрьму. И Зулейхе и женщинам, передававшим надзирателю продукты, очень хотелось бы проверить: попадают ли они в камеру Байрама? Но как узнать? Разумеется, Мешади не мог сам пойти в тюрьму проверить, он посылал иногда кого-нибудь из своих друзей-рабочих, которые и справлялись у подкупленного надзирателя. Тот, конечно, уверял, что все доставляется Байраму в целости. Однако полной уверенности у Мешадибека не было. Неграмотность Байрама мешала установить с ним связь. Иначе Мешадибек давно послал бы ему шифрованную записку и все в точности узнал бы. Все же он следил, чтобы передачи посылались регулярно.
Вот и сегодня он поинтересовался, ходил ли кто-нибудь с передачей в тюрьму.
Но жандармский офицер, показавшийся внезапно в дверях, не дал Зулейхе-ханум ответить на вопрос мужа.
– Господин Азизбеков, - сказал офицер, - я вынужден произвести у вас обыск.
Зулейха-ханум в испуге отошла в сторонку. Она стояла у порога спальни и, прижав руки к груди, устремила озабоченный взгляд на мужа. Ни Мешади, ни жена его никак не ожидали прихода жандармов. По телу женщины пробежала мелкая дрожь, хотя она и старалась казаться спокойной. Но Мешади хорошо понимал, как она волнуется. Только сегодня, по просьбе мужа, она достала из погреба два револьвера, и они еще лежали в спальне под кроватью. Оружие предназначалось для новых членов боевой дружины, од ним из которых был уже испытанный Азизбековым Аслан - молодой сын мастера Пирали.
Но Зулейха не растерялась. Спокойная уверенность мужа подбодрила ее, и она ждала его знака. Надо было как-нибудь вынести оружие из спальни.
– Тебе пора, Зулейха. Надень чадру и ступай, - сказал Мешади. Родители давно ждут тебя...
Зулейха-ханум все поняла. Она мигом проскользнула в спальню и, выйдя через несколько секунд в темной чадре, направилась к выходу.
– Простите, сударыня, - остановил ее жандармский офицер.
– Придется вас обыскать.
У женщины подкосились ноги.
– Я не возражаю против обыска, - добродушно усмехнувшись, сказал Мешади офицеру.
– Но я просил бы блюсти закон.
– Какой закон?
– вспыхнул жандарм.
– Женщину должна обыскивать женщина.
– Это я без вас знаю.
– Если знаете, соблюдайте закон!
После некоторого размышления офицер обратился к Зулейхе:
– Сбросьте чадру, сударыня, только чадру. Я не притронусь к вам.
Женщина повиновалась. Ничего "крамольного" под чадрой не оказалось. Мешади мог гордиться женой. Она искусно спрятала револьверы под складками широкого платья. "Умница", - мысленно похвалил Мешади жену.
– Вы
– сказал офицер. И приказал стражнику: Проводи ее до ворот и смотри, чтобы ничего не брала с собой из дому.
– Я буду ждать тебя у родителей, - сказала Зулейха, нежно глядя на мужа, и, проскользнув мимо жандарма, вышла из комнаты.
Мешади, будто удивленный задержкой, обратился к офицеру:
– Так чего же вы медлите, сударь?
В дверях показалась тетушка Селимназ. Узнав о приходе жандармов, она оставила свою стряпню и, как была, с засученными рукавами, так и вошла сюда. Встревоженная, она посмотрела сначала на сына, потом с воинственным видом направилась к жандармскому офицеру, и, глядя на него в упор из-под своих, все еще черных бровей, сказала:
– Чего это вы пристали к нему? Что вы хотите от моего сына? Почему не даете нам покоя?
– Ты займись своими делами, мама, - попытался успокоить ее сын.
Обернувшись к офицеру, он широким жестом обвел комнату.
– Приступайте, пожалуйста, к обыску. Но имейте в виду, если и на этот раз вздумаете извиняться за напрасное беспокойство, я ваших извинений не приму. И в самом деле, как только вам не надоест?.. Впрочем, вот это мой рабочий кабинет, вот библиотека, а вот мои бумаги. Не понимаю, что вам все-таки нужно от меня?
Жандармы, топтавшиеся в передней, по знаку офицера вошли в комнату. Начался обыск. Но это скорее был погром. Словно ураган пронесся по чистой квартирке. Жандармы грубо и бесцеремонно переворачивали все вверх дном, не считаясь с возмущенными возгласами тетушки Селимназ. Один отодвигал в сторону массивные часы с длинным маятником, другой, неуклюже взобравшись на приставную лесенку, срывал со стены ковер, третий кидаясь всем помогать, растаптывал на полу осыпавшиеся куски штукатурки, четвертый отодвинул диван на котором обычно отдыхал Мешади, и чуть не засовывал свой нос в каждую щель. А рядом еще один пришелец, вытянув все ящики письменного стола, сосредоточенно выбрасывал на пол кипы бумаг и писем. Порывистый осенний ветер, врываясь в открытые окна, подхватывал валявшиеся на полу листы исписанной бумаги, ворошил и разносил их по всей квартире. Разгневанный всем этим безобразием Мешади кусал губы, едва сдерживая себя, и сказал офицеру:
– Домашние вещи ни при чем, сударь. Прикажите своим людям обращаться с ними осторожнее. Ведь они не на улице...
– А в чем дело?
– удивился офицер.
– Разве вы сами не видите?
– Ну, господин Азизбеков, тут уж ничего не поделаешь, обыск!
– Он взял со стола томик Физули*, отпечатанный литографским способом, - Что это? Не коран ли?
______________ * Магомет Физули - гениальный азербайджанский поэт XVI века, выразитель прогрессивных идей своего времени, автор романтической поэмы "Лейли и Меджнун". Физули вел патриотическую борьбу за освобождение от влияния арабского и персидского языков.
– Нет, не коран, а нечто более ценное.
– Что же?
– Стихи Физули.
– Стишки? Стишков я не люблю.
– Даже Пушкина? Надеюсь, вы его знаете?
– Пушкина?
– замялся офицер.
– Ну, конечно... Его убили на дуэли...
– Да, к сожалению...
– Он не умел стрелять из пистолета.
– Вот и Физули тоже не умел. Но его слова разили сильнее пули. Вы понимаете меня?
– Я не задумывался над этим, - ничуть не смутившись, отмахнулся офицер.
– Не будь этих бумагомарателей, не испортились бы так нравы, и люди не причиняли бы нам столько хлопот.