Утро вечера
Шрифт:
Бабушкин сундук, хоть и не пиратский, но полон сокровищ: почти музейные тряпицы, тесьмы, кружева. Аня выбрала плотный сатин бледно-розового цвета с набивным рисунком. На домоводстве они проходили шитьё – ночные рубашки, блузки – получались на четвёрку, вопреки маминому диагнозу. Но тут не рубашка…
Тут даже не мастерство, а настоящее колдовство нужно. В примерке чашечки оказались гигантскими. «Как же их выращивают? God! Почему у нормальных уже по второму размеру?» Подгонять и подгонять.
Звонок. Танька. Свой неприход свалила на самое оригинальное, что
В разгаре волнующего действа белошвейку застукала соседка. Вручив Ане тарелку с кружочками макового рулета, она сходу, даже ни о чём не спрашивая, влилась в творческий процесс.
– Голуба моя, только сейчас вспомнила! Я ведь точно, как и ты, сама шила себе первый лифчик. У нас-то тогда совсем ничего не было. И машинки-то не было – на руках шили, представь себе.
Соседка уселась на диван, не выпуская из рук Анино произведение.
– Вам, наверно, всё же было легче, – осторожно проговорила Аня.
– Это почему же?
– Ну… у вас ведь грудь была.
Нина Алексеевна рассмеялась, прижав Аню к себе одной рукой.
– До семнадцати лет доска доской, хочешь верь, хочешь нет. Доходяга. Откуда там жиреть-то? Война была, голод. Да, милые мои, хорошо, не знали вы того.
– До семнадцати? – с сомнением спросила Аня, глядя на бюст Нины Алексеевны – наиболее выдающуюся часть её фигуры.
– Представь себе! Да и замуж-то выходила… О! Так я и лифчик-то шила как раз перед тем. Чтобы уж не опозориться без него. Подожди-ка, подожди-ка… – Нина Алексеевна привстала с дивана. – У меня ведь он где-то лежит… Всё думала, будет у меня дочура…
Лифчик из фамильных закромов добрейшей соседки оказался немного больше Аниного и наряднее – из белого атласа.
– Примеришь?
Деваться некуда.
– Ну, смотри. Принцесса! Ну чуть-чуть… На будущий год будет тютелька в тютельку. Да знаешь, как мы делали – в чашечки снизу можно поплотнее ткань подложить.
– Ой, нет. Так я не хочу.
– Ну и не надо. Но он – прямо для тебя. Лежал, лежал – долежал.
Налюбовавшись, довольная Нина Алексеевна побежала кормить своих мужчин.
Не имей сто рублей, а имей одну, но хорошую соседку. Вот почему мама… у неё не учится? Мама, конечно, знает намного, в сто раз больше неё: и по физике, и по истории, по философии, литературе, искусству.
А не знает она… да просто не знает, как жить. В своей собственной семье. Как сделать жизнь людей под одной крышей радостной, приятной. И ведь, не поспоришь, человек честно трудится на благо ближних – стирает, убирает, на праздники печёт вкусное, шьёт, клеит обои, когда ремонт. А папа не хочет возвращаться домой раньше десяти. А я привыкла возвращаться домой без сожаления, когда знаю, что там нет НИКОГО.
Не может быть, чтобы мама не задумывалась об этом. Чуть что, так и заклеймит себя сама же: «Учёная дура!» – понимает, что жить-то она не умеет. Может, ей и правда не надо было заморачиваться
«Ох мама, мама! Где ты? Когда с тобой разговаривать, если тебя всё время нет». Откладывать дальше некуда. Всё упирается в заявление. Мама сердита на дочь, папа без мамы ни за что не станет ничего подписывать.
Остаётся… Танька. Ничего смешного. «Та было бы об чём переживать, давай я подпишу тебе то заявление. Та хоть два. У меня почерк такой – хоть что может подписать».
Утро вечера мудренее. Любимая поговорка любимой бабушки.
Подпольная англомания
Ещё перед первым уроком Максимовна безразличным тоном объявила: «Английского сегодня не будет». «Ура!» – со всех сторон от разных идиотов, Аня чуть не треснула общей тетрадкой по башке первого попавшего под руку – Костика, жаль, увернулся.
– Как не будет? Почему не будет? – пришлось кричать Ане, такой стоял ор. И уже появилось предчувствие. Этот равнодушный тон начальницы…
Староста дважды игриво пожала плечами, бросив насмешливый взгляд в Анину сторону.
«Что же это? Зоя Яковлевна за три года ни разу не уходила на больничный».
– А когда он будет? – упавшим голосом спросила Аня, скорее всего саму себя.
Но староста опять дважды пожала плечами, теперь уже не скрывая ехидной улыбочки. То, что английский шёл у Ани лучше других, не доставляло удовольствия ни активу, ни кому-то другому из класса.
Маленькая радость от того, что впервые в жизни на ней был её самопальный лифчик, померкла. От Таньки, однако, не скрылись изменения в Аниной фигуре. Пришлось сознаться.
– Ты теперь прямо, как артистка одна, не помню фамилию, – порадовалась за подругу Таня.
– Да ладно. Вот что теперь с английским?
Что сделали с английским, огласила на большой перемене классная.
– Тише, тише, ребятки…
Что за!.. Искусственный пергамент на лице вроде отливал живой краской!
– У нас произошли изменения в преподавательском составе. Английский язык у вас теперь будет вести другой учитель, опытный, высокой квалификации. Со следующего урока.
Глаза слеповидящей не были закрыты, они поблёскивали алчной сытой дрянью, как у кота, сожравшего мышь, на щеках наблюдался румянец!
– А что с Зоей Яковлевной? – услышала Аня рядом с собой.
«Спасибо, Таня!»
– А… с ней всё хорошо. Подала заявление в связи… по семейным обстоятельствам.
Ах ты!.. Жердина ты бесчувственная. «В связи…» Если бы с ней всё было хорошо, она не ушла бы вот так – не сказав ни слова. Теперь, правда, Аня стала припоминать, что на последнем занятии Зоя Яковлевна выглядела не столь лучащейся, как обычно. Ане же она посоветовала обратить побольше внимания на аудирование – восприятие речи на слух, и ещё раз довольно настойчиво напомнила про другую школу.