Утраты
Шрифт:
«Нет, — сказала мама, — Царский Гонец — это страшная болезнь. Но человек, переболевший ею, если выживет, уже не может заразиться этой болезнью. Поэтому переболевшие Царским Гонцом приходят ухаживать за больным, чтобы домашние к нему не подходили и не заражались… Скоро они начнут прибывать…»
Тут раздался голос соседей, живших пониже нас. Они почувствовали какую-то особую тревогу в нашей перекличке с домом Альяса и спрашивали, что случилось. Отец ответил им и, назвав село, в которое он едет, посоветовал ехать с этой черной вестью в другое село.
Потом он поймал свою лошадь, она случайно паслась
Тут рассказ зятя был прерван появлением сына. Он пришел из кухни, где сидел и читал книгу. Он был такой же большой, как отец, но разрез глаз и разлет бровей — материнские. Отец взглянул на сына и с какой-то странной озабоченностью вдруг спросил:
— Мама пришла с работы?
Сын пожал плечами и, посмотрев на отца с грустным недоумением, молча придвинул себе стул, уселся на него верхом и, опершись подбородком на спинку, уставился в телевизор.
— Ха! — смущенно хмыкнул отец и, взглянув на Зенона, сказал: — Никак не могу привыкнуть… Уже несколько раз так спрашивал. Обычно она в это время приходила с работы… Да-а… Ну, так вот… На следующий день отец вернулся из соседней деревни, где рассказал о случившемся в доме Альяса. Я понял, что вот так по цепочке весть о том, что у нас появился Царский Гонец, будет передаваться из деревни в деревню.
Мать строго-настрого запретила мне подходить к дому Альяса без сопровождения взрослых, но я не выдержал и через два дня украдкой подошел к его усадьбе. Человек десять незнакомых мне людей, с лицами рябыми, как я догадался, от оспы, ходили по двору и почему-то очень громко, словно сквозь бурю случившегося, переговаривались. Двое или трое, стоя посреди двора, сжигали какую-то ветошь и домашнюю рухлядь. Мне показалось, что языки пламени, то захлебываясь от бессилия, то яростно вздымаясь, пожирают зараженные вещи. Остальные тащили из ближайшего лесна заостренные колья и вязанки свежих, очищенных от листьев ветвей рододендрона.
«Для чего это они?» — спросил я у охотника Щаадата, который, как и я, стоял возле усадьбы и следил за тем, что происходит во дворе.
«Они хотят новым плетнем обнести усадьбу», — сказал Щаадат.
«Почему новым, — спросил я, — а старый что, будут сносить?»
«Не в этом дело, — сказал охотник Щаадат, — новый плетень должен быть такой густой, чтобы даже мышка из усадьбы в деревню не могла пронести Царского Гонца… А старый плетень трогать незачем… Вон видишь дом Эсната?»
Дом Эсната стоял прямо над домом Альяса выше по горе. Я хорошо знал этот дом, бывал там.
«Конечно, — говорю, — я там бывал много раз».
«Так вот, — сказал охотник Щаадат, — сейчас там никто не живет».
«Перемерли от Царского Гонца?!» — ужаснулся я, одновременно удивляясь, что нас об этом не известили.
«Нет, — сказал Щаадат, — им велели переселиться к родственникам. Они могут заразиться, потому что на их дом ветер задувает со стороны дома Альяса».
«Они навсегда переселились?» — спросил я.
«Нет, — сказал Щаадат, — если Альяс умрет и больше никто не заразится в доме или если он выздоровеет, они вернутся в свой дом. А всех домашних Альяса и тех, что пришли навещать его, когда бывалый человек распознал его болезнь, не выпустят из дому, пока не убедятся, что они не заразились от Альяса».
Этот охотник
На этом месте сын неожиданно прервал рассказ отца. Он, видно, слушал его, хотя и не отрывался от телевизора.
— Папа, что у тебя за привычка. — раздраженно обернулся он на отца, — вечно ты начинаешь рассказывать про одно, а потом тебя заносит совсем в другую сторону?!
— Да! — кивнул отец и с некоторым смущением взглянул на Зенона, сидевшего рядом на диване, — Его мать тоже за это часто меня ругала. Я как-то увлекаюсь подробностями и захожу в какие-то никому не нужные дебри… Его мать тоже меня часто упрекала в этом…
Было похоже, что он с удовольствием повторил эти слова. На самом деле, по мнению Зенона, упрекать его было не в чем. Он был прирожденным рассказчиком, и ветвистость его рассказов только подчеркивала подлинность самого древа жизни, которое он описывал.
Раньше Зенон, слушая его рассказы и оценивая их внутренний талант, пытался, как, впрочем, и всех рассказчиков подобного рода, уговорить его писать самому. Не чувство приоритета двигало им, ему было плевать на этот приоритет, а чувство долга перед искусством толкало его на это. Он считал аморальным упускать хотя бы один шанс из ста, если этот рассказчик потенциально способен сам описать свои впечатления лучше него.
Впрочем, никогда из этого ничего путного не получалось. Те, что умели хорошо рассказывать, так и не попытались записать свои рассказы, несмотря на его уговоры. А те, что сами что-то писали и приходили к нему со своими писаниями, никогда не были хорошими рассказчиками. По-видимому, дар устного рассказчика самоосуществляется в устном рассказе и у нормального носителя этого дара просто не возникает потребности повторяться на бумаге.
— Так что же все-таки случилось с охотником Щаадатом?
– спросил Зенон. Он кое-что и раньше слышал об этом прославленном охотнике и хотел знать о нем больше.
— Несчастный случай после войны, — неуверенно начал зять, видимо все еще смущаясь замечанием сына, но постепенно (дар!) голос его становился уверенней, — Щаадат, видимо, обладал необычайно хрупкой душевной организацией… Его охотничье ясновиденье, вероятно, тоже как-то было связано с этой хрупкой душевной организацией.
Я уже говорил, что он, в согласии с древнейшими нашими охотничьими обычаями, никогда не убивал больше одной косули, серны или тура, даже если набредал на стадо.
И вот после войны, когда он со своими товарищами -пастухами — жил на альпийских лугах, к ним погостить и поохотиться приехал то ли родственник, то ли знакомый… Уж не помню кто… Да это и неважно…
Важно, что он был негодяем. И вот этот негодяй во время охотничьей вылазки набрел на стадо косуль в девять голов. Они паслись в таком месте, где с одной стороны была пропасть, а с другой стороны он перегородил единственный выход. Одну за другой, спокойно перезаряжая винтовку, он убил все девять косуль, заметавшихся, обезумев от страха, на узкой лужайке.