Утешение

Карпов Владимир Александрович

Может, и стоили все его терзание, думалось ему, этих мгновений, этой обнажившейся земной красоты, этого пронзительного ощущения жизненной

благодати?

— Так бы сейчас и умереть, — придвинулась она к нему. — И на том свете так и оказаться — вдвоем.

Глаза ее блеснули в луче, и там, в хрусталиках, он увидел маленькие, открытые дверца в темноту. Во мрак. В невидимую сторону бытия.

— А дочь как? — вымолвил Иван в неожиданном страхе.

Она припала к нему щекой. Горячей, ласковой. Влага — талый ли снег, слезы ли? — щекоча, сбежала каплей ему на шею.

— Не ешь арбузы до сентября, — словно стеная, запричитала Галя. — Не ешь арбузы с желтыми прожилками. Не ешь много ранних арбузов…

В гостинице, в полной коридорной тьме,

он почувствовал себя тем слепцом, которого видел на ощупь пробирающимся вдоль стены. Галя теперь была зрячей: вела его твердо, без сомнений.

Ночью Иван не то, чтобы просыпался, а как бы вырывался из сна, обнаруживая Галины ноги в джинсах: они спали «валетом». Он снова погружался, ухал в сон, чувствуя, слыша как откуда-то оттуда, из-за окна, вместе с движущимся, предутренним сизым светом, словно просачивается голос:

— Не ешь ранние арбузы, заклинаю тебя, не ешь арбузы с золотыми прожилками…

Так их и захватило восходящее солнце, расколотое дольками арбуза: под картиной «Над вечным покоем», в провалившейся утробе одноместной кровати, они лежали, как два близнеца эмбриона, которым еще только предстояло родиться.