Утеха падали
Шрифт:
– Зовите меня Натали. И я могу объяснить только то, что сама чувствую.
– Объясните, пожалуйста.
– У вас честное лицо, доктор Ласки. Возможно, «честное» – это не то слово. Неравнодушное лицо. В вашей жизни было много печали... – Натали остановилась.
– У всех в жизни много печали, – тихо сказал Сол.
Темнокожая девушка кивнула.
– Но некоторых людей это ничему не учит. Вас, мне кажется, жизнь многому научила. Это... Это видно по вашим глазам. Я не знаю, как яснее выразиться.
– Значит, на этом мы основываем свои суждения
Натали взглянула на него.
– А почему нет? У вас есть лучший способ? – Это не был вызов, просто серьезный вопрос. Ласки медленно покачал головой.
– Нет, Пожалуй, лучшего способа нет. По крайней мере, для начала.
Они поехали из исторической части города на юго-запад; Сол катил в своей взятой напрокат «Тойоте» за зеленой «Новой» девушки. Они пересекли реку Эшли по Семнадцатому шоссе и через несколько минут остановились в районе, называющемся Сент-Эндрюс. Дома здесь были белые, обитые досками, район приличный, но населенный в основном рабочим классом. Сол остановился на подъезде к дому за машиной Натали Престон.
Внутри дом был чистый и удобный – настоящий дом. Большую часть места в небольшой гостиной занимало тяжелое старинное кресло и такая же тяжелая софа. В камине все было готово, чтобы зажечь огонь; белая каминная доска уставлена горшками со шведским плющом и многочисленными семейными фотографиями в металлических рамах. На стенах тоже висели фотографии, но то были скорее произведения искусства, а не семейные сценки. Сол переходил от фотографии к фотографии, пока Натали включала везде свет и развешивала свое пальто.
– Ансельм Адаме. – Сол пристально вгляделся в потрясающую черно-белую фотографию небольшой деревни в пустыне и кладбища, отсвечивающего при свете бледной луны. – Я про него слышал.
На другой фотографии тяжелые волны тумана накатывали на город на холме.
– Майнор Уайт, – подсказала Натали. – Отец был знаком с ним где-то в начале пятидесятых.
Тут же висели фотографии Имоджин Каннингам, Себастьяна Милито, Джорджа Тайса, Андре Кертеша и Роберта Франка. Картина Франка заставила Сола остановиться. Человек в темном костюме и с тростью стоял на крыльце старинного дома или отеля. Лестничный пролет, ведущий на второй этаж, скрывал его лицо. Солу захотелось сделать два шага влево и посмотреть на это лицо.
– Жаль, что я не знаю имен, – сказал он. – Они, наверно, известные фотографы?
– Некоторые из них – да, – ответила Натали. – Эти литографии теперь, наверно, стоят в сто раз дороже, чем тогда, когда отец покупал их, но он их ни за что не продаст. – Она замолкла.
Сол взял в руки снимок – негритянская семья на пикнике. У женщины была теплая улыбка и короткие черные волосы, завитые в стиле начала шестидесятых.
– Ваша мать?
– Да, – кивнула Натали. – Она погибла в глупой катастрофе в июне шестьдесят восьмого. Два дня спустя убили Роберта Кеннеди. Мне тогда было девять лет.
На фотографии маленькая девочка
– Прекрасный портрет, – сказал он.
– Благодарю вас. Я сделала его прошлым летом. Сол оглянулся.
– А нет фотографий, сделанных вашим отцом?
– Это здесь. – Натали провела его в столовую. – Папа не хотел, чтобы они висели рядом с другими.
На длинной стене над кабинетным пианино, напротив стола, помещались четыре черно-белые фотографии. Две из них были этюды – игра света и тени на стенах старых кирпичных домов. Одна – очень широкая перспектива: необычно освещенный пляж и дальше – море, уходящее в бесконечность. На последней была изображена дорожка в лесу; все в целом представляло собой решение сложной задачи соотношения плоскостей, света, тени и композиции.
– Потрясающе! – воскликнул Сол. – Только здесь нет людей.
Натали тихо рассмеялась.
– Верно. Папа делал портреты ради хлеба насущного, поэтому он говорил, что ни за что не согласится заниматься этим еще и как своим хобби. И потом, он был очень застенчивым человеком. Он не любил снимать откровенные фотографии, на которых были люди, и всегда настаивал, чтобы я заручалась письменным разрешением, когда делала такие снимки. Отец терпеть не мог вторгаться в чью-то личную жизнь. И вообще папа был... ну как вам сказать... слишком стеснительным. Если надо было заказать пиццу с доставкой, он всегда просил меня, чтобы я позвонила... – Голос Натали дрогнул, и она на секунду отвернулась. – Хотите кофе?
– Да. Кофе – это хорошо.
Рядом с кухней находилась фотолаборатория. Первоначально это, вероятно, была кладовка для провизии либо вторая ванная комната.
– Это здесь вы с отцом проявляли фотографии? – спросил Сол. Натали кивнула и включила красную лампочку. В маленькой комнате царил образцовый порядок: увеличитель, склянки с химикалиями – все стояло на своих местах на полках, и на всем были надписи. Над раковиной на нейлоновой леске висело восемь или десять фотографий. Сол стал их рассматривать. Это все были фотографии дома Фуллер, сделанные при разном освещении, в разное время суток и с разных точек.
– Ваши ?
– Да. Я знаю, что это глупо, но все же лучше, чем просто сидеть в машине целый день и ждать, когда что-нибудь случится. – Она пожала плечами. – Я наведываюсь в полицию и в контору шерифа каждый день, но от них никакой помощи. Вам со сливками? С сахаром?
Сол отрицательно покачал головой. Они перешли в гостиную и сели у камина – Натали в кресло, Сол на софу. Чашки для кофе были из такого тонкого фарфора, что казались прозрачными. Натали поправила поленья и растопку и зажгла огонь. Поленья загорелись сразу и горели хорошо и ровно. Некоторое время они сидели молча, глядя на пламя.