Уста и чаша
Шрифт:
Ему был виден огонь очага, светивший в окне. Быть может, этот свет привлек его к себе. Быть может, он только для этого и вышел на улицу. Берег в этом месте порос густой травой, и ему легко было подойти ближе, не делая шума: стоило только взобраться на гряду засохшего ила высотой в три-четыре фута, а там по траве можно было подойти вплотную к окну. Так он и сделал.
В комнате не было другого света, кроме света очага. Незажженная лампа стояла на столе. Девушка сидела на полу, опустив голову на руки и глядя на жаровню. Ее
Окошечко было маленькое, всего из четырех кусочков стекла, и без занавески; он и подошел к нему оттого, что большое окно рядом было занавешено. В окошечко видна была комната, на стене висели объявления насчет утопленников и то вспыхивали, то исчезали из виду. Но он взглянул на них лишь мельком, хотя долго и пристально смотрел на девушку. Смуглый румянец на щеках, блестящие темные волосы — какое богатство колорита в этой картине — одинокая, печальная девушка плачет перед то вспыхивающим, то угасающим огнем.
Она вскочила на ноги. Он стоял очень тихо и только отодвинулся дальше в тень стены, будучи уверен, что не он ее потревожил. Она отворила дверь и крикнула встревоженно:
— Отец, это ты меня звал? — И снова: — Отец! — И еще раз, прислушавшись: — Отец! Мне показалось, что ты уже третий раз зовешь меня!
Ответа не было. Когда она вошла в дом, Юджин спрыгнул вниз и, шагая по грязи мимо того места, где прятался инспектор, вернулся к Мортимеру, которому и сообщил, что он видел девушку, а также о том, что все это становится страшновато.
— Если настоящий преступник чувствует себя так же, как я, то ему очень не по себе, — сказал Юджин.
— Влияние тайны, — заметил Лайтвуд.
— Я отнюдь не чувствую благодарности за то, что эта тайна сделала меня не то Гай Фоксом в подвале *, не то каким-то шпионом, — сказал Юджин. — Налей-ка мне еще этой штуки.
Лайтвуд налил ему этой штуки, но она уже остыла, выдохлась и потеряла вкус.
— Тьфу! — сказал Юджин, сплевывая в золу. — Похоже на речную тину.
— А ты ее часто пробовал, речную тину?
— Сегодня, кажется, попробовал. Чувствую себя так, как будто наполовину утонул и проглотил с галлон тины.
— Влияние местности, — заметил Лайтвуд.
— Поди ты с твоими влияниями, что ты сегодня корчишь профессора, возразил ему Юджин. — Долго мы тут еще пробудем?
— А как по-твоему?
— По-моему, я бы и минуты не остался, — отвечал Юджин, — эти "Веселые Грузчики" вовсе не так уж веселы. Думаю все же, что нам лучше сидеть здесь, пока нас не погонят вон вместе с другими подозрительными личностями ровно в полночь.
Он помешал в камине и уселся по одну его сторону. Пробило одиннадцать, и он попытался сам себя уверить, что успокаивается. Но
— Здесь кишмя кишат какие-то невидимые глазу и дьявольски проворные насекомые. У меня все тело колет, щекочет и дергает. В душе я уже кого-то ограбил при самых подозрительных обстоятельствах, и полиция гонится за мной по пятам.
— И со мной не лучше, — сказал Лайтвуд и сел напротив Юджина, совершив несколько эволюций, во время которых его взлохмаченная голова неизменно оказывалась самой нижней частью тела. — Я уже давно не нахожу себе покоя. Все время, пока тебя здесь не было, я чувствовал себя как Гулливер, в которого стреляют лилипуты.
— Так не годится, Мортимер. Нам надо на воздух, надо разыскать нашего любезного друга и брата, мистера Райдергуда. И давай успокоимся на том, что заключим договор. В следующий раз, душевного спокойствия ради, мы сами совершим преступление, вместо того чтобы ловить преступника. Даешь слово?
— Ну еще бы.
— Решено! Пускай Типпинз побережется. Ее жизнь в опасности.
Мортимер позвонил, чтобы заплатить по счету: на звонок явился Боб, и Юджин, со свойственным ему небрежным сумасбродством, вдруг спросил его, не хочет ли он получить место у торговца известью?
— Благодарю вас, сэр, не хочу, — ответил Боб. — У меня и тут место хорошее, сэр.
— Если вы когда-нибудь передумаете, — возразил Юджин, — приходите ко мне на разработки, для вас всегда найдется что-нибудь подходящее.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Боб.
— А вот это мой компаньон, — продолжал Юджин, — он ведет все книги и платит рабочим. Хорошая плата за хорошую работу — вот какой у него девиз.
— Лучше и не придумаешь, джентльмены, — заметил Боб, получив на чай и правой рукой извлекая поклон из своей головы точно таким же образом, как накачивал пиво насосом.
— Юджин, — смеясь от всей души, обратился к нему Лайтвуд, когда они остались вдвоем, — как ты можешь говорить такие нелепости?
— Я в нелепом настроении, — изрек Юджин. — И сам я человек нелепый. Все вообще нелепо. Идем отсюда!
Мортимеру пришло в голову, что некая перемена, словно подчеркнувшая все, что было в Юджине своевольного, безрассудного и беззаконного, произошла с его другом за последние полчаса. Зная наизусть все его причуды, Мортимер заметил в нем что-то новое, какую-то натянутость, которая в то время вызвала в нем недоумение. Эта мысль мелькнула у него в уме и забылась; но много спустя ему пришлось вспомнить о ней.
— Вон где она сидит, видишь? — сказал Юджии, когда они остановились на берегу под откосом, где свистал и рвал ветер. — Это у нее светится огонь.