Усобники

Тумасов Борис Евгеньевич

Конь идёт под Дмитрием широким шагом, а следом за князем едет отрок. Конь его играет, то и дело норовит обогнать Дмитрия, и тогда гридин сдерживает узду.

К сёдлам приторочены луки и колчаны со стрелами. На кафтаны надеты кольчужные рубахи — на князе работы свейской, синевой отливает. И Дмитрий, и гридин подпоясаны саблями, головы покрыты шлемами. Тяжёлые ветки хлещут по всадникам.

Тропинка раздвоилась, и князь, привстав в стременах, огляделся, после чего уверенно направил коня нужной дорогой и вскоре выбрался на поляну. Навстречу князю кинулась собака, но вышедший старик позвал её.

Дмитрий осмотрелся. На поляне

всё было как и прошлый раз. Та же изба, те же борти, тот же покосившийся столик. И старик тот же, будто и время его не берёт.

Князя он признал, поклонился. Дмитрий сошёл с коня, передал повод игроку, а сам присел на скамью у столика. Вскоре перед ним стояла щербатая глиняная миска с плавающими сотами и вьющимися над ней пчёлами.

Они сидели у столика, и Дмитрий рассказал Ермолаю о неудачном походе на Новгород. Старик смотрел на князя из-под кустистых седых бровей, слушал внимательно, не перебивая. Ни словом не обмолвился бортник о городецком князе, но когда Дмитрий заговорил, что новгородский посадник тянется к Литве, Ермолай заметил:

Новгород — торговый город, от сотворения привык с мыта жить, с пятин кормиться. Своевольство новгородцев ещё не единожды великим русским князьям костью в горле застревать будет…

Пробиваясь сквозь верхушки деревьев, солнце скупо освещало поляну. Начали сгущаться сумерки, и Дмитрий распрощался с Ермолаем. Провожая князя, бортник сказал:

Тоска тебя гложет, великий князь. Отринь её, кручинушку. Тебе о Руси печься надо, её заботами жить. Вон как недруги землю нашу терзают…

* * *

Из Переяславля-Залесского Дмитрий отправил гонца с грамотами к братьям, просил их приехать к нему, и они втроём посидят на берегу Переяславского озера, где так любил бывать их отец Александр Невский. О такой встрече он, Дмитрий, давно уже думал.

Пока великий князь ждал братьев, он послал отроков с неводом готовить стан, а стряпуху печь хлебы и пироги с севрюгой и грибами, с лесной и болотной ягодой. А пивовары уже варили квас и пиво, настаивали мёдом.

Радовался Дмитрий: сбудутся его мечты, когда они, братья, забыв лютые распри, станут вспоминать лета, когда жили под отцовской крышей и не злобились, деля уделы…

Ещё мыслилось Дмитрию, что у них ныне года зрелые, умудрённые. Ужели теперь при виде места, где они родились, вкусили радость жизни, не забьются сладко их сердца, тепло не сожмёт им грудь и они не задумаются о бренности жизни?..

Братья съехались, будто сговорились, в отцовской вотчине, в Берендееве, час в час. Едва переступили порог хором, обнялись, и Даниил сказал:

Не будем зла держать, и настанет мир и любовь меж нами…

Следующее утро они встречали на Плещеевом озере. День обещал выдаться ясным. Солнце поднималось над лесом, будто ощупывая лучами, кустарники и траву, скользнуло по озёрной глади. Отроки разворачивали невод, один край заводили лодкой на глубину. Даниил кричал, чтобы охватывали шире, а Дмитрий с Андреем смотрели, как начали вытаскивать невод на берег.

И снова Даниил подал голос гридням, чтоб прижимали нижнюю бечёвку к земле, иначе упустят рыбу. Но московский князь беспокоился напрасно. Когда невод выволокли, весь он серебрился от рыбы…

Вскоре в казане уже кипела уха. Наваристая, чуть пахнувшая дымком, она напоминала братьям о давно миновавшем детстве. Они ели из деревянных

мисок, деревянными ложками, ели не торопясь и вспоминали.

– Сюда, на берег озера, приехали послы из Новгорода и позвали отца Александра Ярославича на княжение. Ему в ту пору на семнадцатое лето повернуло, — заметил Дмитрий. — Мне о том старые рыбаки поведали. А в двадцать лет он уже одолел на Неве свейского короля Биргера. Вскорости разбил немецких рыцарей на Чудском озере…

– За те победы Батый и любил отца, — поддакнул Даниил.

Андрей только кивнул. Костер начал перегорать, больше дымил. Казан опустел, отроки уже сматывали невод.

Неожиданно городецкий князь сказал:

– Отец, Невский, запомнился мне по Берендееву. Строг был.

– Лет-то тебе сколь было? — грустно заметил Дмитрий. — Совсем ничего! Мало он с нами времени проводил, всё больше в дороге, в Орду ездил.

– То так, — кивнул Андрей и встал.

– Славно мы посидели, — проговорил Даниил. — Кабы ты, брат, чаще звал нас, может, и сердца наши потеплели и менее усобничали.

Андрей поднял чашу с хмельным пивом:

– За отца нашего, Александра Ярославича, грешно не выпить…

Отроки подвели князьям коней, придержали стремена, и братья направились в Переяславль-Залесский.

Андрей свесился с седла, склонился к великому князю:

– Ты, Дмитрий, не суди меня, я завтра в Городец уеду. Тоска вдруг на меня навалилась. Видать, разбередилась моя душа.

Промолчал великий князь, а Даниил вслед за Андреем промолвил:

– И мне пора в Москву, дел-то у нас — Кремль местами обновить, а то ненароком орда набежит…

* * *

С первым теплом, когда сошёл лёд и Волга очистилась от шуги, у стоявших на катках ладей уже суетились мастеровые, стучали топоры, а в чанах кипела смола. Вскоре одну из ладей спустили на воду. На неё поднялся городецкий князь Андрей с гриднями, и четыре пары весел по его сигналу выгребли на середину реки. Гридни поставили парус, и, разрезая волну, ладья тронулась. Плыли против течения, и гребцы менялись посменно.

Иногда за весло брался и князь. Но чаще он стоял на носу ладьи и смотрел, как отступали поросшие тальником берега, леса, редкие деревни в одну-две избы с загородами от дикого зверя. Иногда какой-нибудь мужик появлялся на зеленях. Заметив ладью, поднимал голову, и на князя глядело бородатое лицо не то лесовика, не то смерда.

Путь от Городца до Ярославля не близкий — пятьсот вёрст плыть с ночёвками и кострами на берегу, где гридни отдыхали, варили еду, обычно гречневую кашу с кусками мяса вепря.

Холодными майскими ночами князь Андрей, отогревшись у костра, вглядывался в звёздное небо или смотрел, как тихо катят воды, переливаются в реке звёзды и луна перебрасывает от берега к берегу серебряный мост.

Едва слышно плещет волна, а в ветреную пору шумит лес. Городецкий князь иногда вспоминал, как принимал его Дмитрий, — верно, искал примирения, сам того не скрывая, для чего их с Даниилом на Переяславском озере потчевал. Но Андрей не смирился: по какому праву Дмитрий владеет и Переяславль-Залесским уделом, и Владимиром? Разве они не одного отца дети? Не эта ли несправедливость погнала его, Андрея, сейчас в Ярославль к князю Фёдору? Фёдор Ростиславич — зять Ногая, а Ногай всемогущ. На ярославского князя Андрей и держал расчёт…