Ущелье белых духов
Шрифт:
– Кто этому сейчас верит? – усмехнулся дед. – Да и сами они, поди, не верят. Недавно я тоже слышал разговор, что некий телец объявился, собой черен, а на боку клеточки, как на такси. И выдумать-то ничего путём не умеют. Думают страху нагнать, а получается один смех. Вот раньше у нас среди охотников были мастера на выдумку. Такое расскажут, что потом всю ночь ворочаешься. Тогда здесь была глухая деревня, грамотных – раз-два и обчёлся, оттого и поверья всякие ходили, слухи. Охотились на оленей, медведей. Помню, я молодым с рогатиной ходил. Вот это, скажу тебе, охота. Ружья у нас были тогда шомпольные. С рогатиной ходили из лихости, вернее, по дурости. Не знали, куда
– Знаю, – кивнул Виталька. – Они идут для изготовления пантокрина.
– Убитых оленей бросал, а панты сплавлял какой-то сволочи за валюту. Охота, Виталик, – это не азарт убийства и не средство наживы.
Ушёл дед на другой день ранним утром, когда Виталька ещё спал. Дед умел ходить бесшумно, как кошка. Под его тяжёлыми сапогами не скрипнула ни одна половица, бесшумно открылась и закрылась дверь. Он исчез из дому как тень и словно растаял в густом утреннем тумане.
Разбудил Витальку щенок. Он забарахтался под боком, ткнулся мокрой мордочкой ему под мышку. Виталька вскочил, схватил щенка на руки и побежал с ним во двор.
Мать не разрешала Витальке спать с собакой, не рекомендовалось делать этого и в книге по служебному собаководству. Но щенок скулил ночью, никому не давал спать. Виталька хватал его на руки и прятал под одеяло. Щенок прижимался к нему и затихал. Мать опасалась, что Виталька во сне навалится на него и нечаянно задушит. Но Виталька не вертелся во сне, кроме того он и спящий чувствовал щенка.
Назвали щенка Рэмом. Кличку придумал не Виталька, она была записана в родословной, заверенной печатью. Родословную ему дали в экспедиции. Там было записано, кто отец и кто мать Рэма, кто дедушка и кто бабушка, и даже кто прадедушка и кто прабабушка. Виталька внимательно прочитал родословную и спрятал в шкатулку, где хранились все прочие документы.
На дворе было уже тепло. Солнце вышло из-за гор, его лучи, как золотые стрелы, тянулись от кромок облаков к зелёным предгорьям. Утро было прозрачным и тихим. Горные внега сияли чистым белым светом, а вершины казались огромными осколками хрусталя.
На изгороди висели мокрые от утренней роеы листья тыквы. Роса блестела на кустах смородины и жасмина.
Щенок пополз куда-то в траву. Виталька повернул его мордочкой к крыльцу, но щенок сразу же пополз обратно. Виталька ему больше не мешал и только с улыбкой наблюдал за ним.
Через дыру в изгороди пролезла Анжелика, смуглая девчонка в фуражке. Училась Анжелика в пятом классе, но отставала в развитии. По крайней мере так говорили учителя её родителям. Она едва вылезала на троечках, и Виталька помогал ей готовить уроки. Вернее делал их за неё, потому что Анжелика совершенно не слушала его объяснений, вертелась, зевала, а когда он требовал, чтобы она повторила то, что он сказал, недоуменно глядела на него огромными чёрными глазами. Была она худющая-прехудющая, никогда не расчёсывала волос, и в наказание её остригли наголо.
«Бог меня наказал, – сказала как-то Анжеликина мать Виталькиной матери. – У других дети как дети, а у меня недоразумение. И в кого?» Весь посёлок знал, в кого. Анжеликин отец Илья приблудился из цыганского табора. Впрочем, никакого цыганского табора не было, табором называли находившийся в семи километрах от посёлка цыганский колхоз имени Лермонтова. Было непонятно, живёт Анжеликин отец дома или не живёт, работает где-нибудь или не работает.
Как ни странно, Виталька любил его больше, чем своего отца.
Виталькин отец был человек скучный, молчаливый, строгий. Говорил всегда только о хозяйстве, о запасах на зилу, о заработке. И говорил об этом подолгу, нудно и неинтересно. Работал он совхозным бухгалтером. Илья же появлялся в посёлке небритый, весёлый. Немедленно вокруг него собирались ребятишки – взрослые с ним не водились. Илья нёс всякие небылицы, иногда играл на гитаре и пел цыганские песни. Несколько раз он уводил Анжелику к бабке и деду в табор, но Анжеликина мать не разрешала девочке долго жить там. Мать Анжелики была довольно красивая женщина, и в посёлке её осуждали за то, что она вышла замуж за цыгана. Но Виталька не замечал, чтобы Анжеликиной матери жилось плохо с Ильёй. Была она всегда беззаботна, любила Анжелику, хотя и часто ругала её, но ругала как-то беззлобно и, как казалось Витальке, даже весело.
Анжелика пролезла через дыру в изгороди, подошла к Витальке. Увидела щенка и сказала:
– Ой!
Потом протянула к нему тонкие смуглые руки.
– Не тронь! – прикрикнул на неё Виталька.
– Виталик, можно? Мне никак нельзя его не подержать. Понимаешь?
Виталька усмехнулся. Говорила Анжелика точь-в-точь как её отец.
– Все равно нельзя, он должен относиться недоверчиво к посторонним.
– Но я ведь не посторонняя. Виталик, скажи, какая же я посторонняя? Я живу рядом, и он всегда-всегда будет меня видеть через плетень.
«И то правда, – подумал Виталька. – Она здесь целый день вертится. Разве углядишь?»
– Ладно, можешь погладить. Только на руки не хватай.
– Да что ты, и не подумаю.
Виталька едва удержался от смеха. Это было любимое выражение Ильи, и говорила Анжелика точно с такой же интонацией, по-цыгански растягивая слова.
Анжелика схватила щенка и изо всех сил прижала его к груди. Виталька и опомниться не успел. Он хотел прикрикнуть на неё, но встретил её взгляд. Он никогда не видел у неё таких глаз.
– Виталик, мы его вместе будем воспитывать, хорошо?
– Чтобы он потом в табор убежал?
Анжелика обиделась и пустила щенка на землю. Виталька из-под бровей посмотрел на неё, потом поднял щенка и подал его Анжелике. Она засмеялась тихим счастливым смехом, закружилась со щенком и запела. Песня была незнакомая, цыганская. Слов Анжелика толком не знала и несла какую-то чепуху наполовину по-русски, наполовину по-цыгански.
Анжелика только и умела – плясать и петь. Школа её абсолютно не интересовала. На уроках зевала или вертелась. Она не то, чтобы совсем ничего не знала, но даже то, что знала, рассказывала так несуразно, что класс, когда её вызывали к доске, покатывался со смеху. Тетради её густо были покрыты кляксами, и к каждой кляксе она аккуратно пририсовывала хвостик и веточки. Получались морковки. Первое время учителя приходили жаловаться Анжеликиной матери, потом махнули рукой. Росла она сама по себе, как огурец в огороде.