Урук-хай, или Путешествие Туда...
Шрифт:
К закату мы уже сами бежали к Пепельным горам, оставив на поживу воронам второй конский труп. Заодно я узнал, что это значит – «долго бежать», и сколько можно съесть «зелёного мёда» за один раз, чтобы это тебя не убило. У урр-уу-гхай странное понимание слова «долго», это означает «очень быстро, без обычных привалов и на такое расстояние, на которое нужно».
К моему собственному удивлению, оказалось, что в выносливости я Гхажшу не уступаю. Скорее, превосхожу. В ловкости лазания по скалам тоже.
Мне и самому сейчас это кажется невероятным, но к исходу третьих суток мы были уже на восточном склоне Пепельных гор, и перед нами расстилалась Чёрная пустыня. Мордор.
Чёрная пустыня
36
Ородруин – та самая гора, в лаве которой сгорело Кольцо Всевластия вместе с бедолагой Горлумом. Смотри Алую книгу Шира.
У нас, понятное дело, их не было, и Гхажш отхватил ножом две широкие ленты от низа моего стрелкового плаща.
Ночью я об этом пожалел. Ночи в Мордоре холодны настолько же, насколько жарки дни. Или даже холоднее. Нагревшийся за день воздух ночью поднимается вверх, и с гор начинает дуть промозглый, пронизывающий до костей ветер, заставляющий зубы клацать, а мышцы дрожать. Сколько мы с Гхажшем не кутались в куцый остаток плаща, как не прижимались друг к другу, пытаясь сохранить хоть малую толику тепла и уснуть, выспаться толком не удалось. Лишь под утро усталые глаза сомкнулись, кажется лишь для того, чтобы труднее было вставать. Вдобавок ко всему за ночь плащ пропитался росистой влагой и стал не то что бы сырым, а каким-то воглым, когда и воды из ткани не выжмешь, и сухости нет. Тепла тем более. Так что, когда мы снова тронулись в путь, я ощутил даже удовольствие, чувствуя, как на ходу согревается продрогшее тело.
По пустыне мы уже не бежали, а шли, и Гхажш постоянно оглядывался, выбирая направление.
– Гхажш, – спросил я его в запылённую спину, – а почему мы пешком идём? То бежали, как на пожар, то не торопимся.
– Если побежим, пыль столбом поднимется, – ответил он. – Дорогу потеряем.
– Дорогу? – я огляделся. Ничего, хотя бы отдалённо напоминавшего дорогу, в пределах моего взгляда не было. – Шутишь, наверное. Я никакой дороги не вижу
– Приглядись, – он приостановился на мгновение и повёл рукою. – Колючки видишь?
– Колючки вижу, – кивнул я. – Ну и что?
– На них внимательно посмотри, – посоветовал Гхажш.
Я пригляделся, подумал и сообразил, что вижу ряд чахлых колючек, удаляющихся к окоёму. На первый взгляд они были такие же, как и множество других вокруг, но если приглядеться, то отличие всё же было. Эти колючки были не серо-зелёные, как большинство остальных, а буро-зелёные. Неподалёку от первого ряда вился второй, такой же. Между ними мы и шли.
– Понял, – сказал я. – Хитро придумано. Если бы ты не сказал, я бы ни за что не догадался. Колючки и колючки, подумаешь, цветом немного отличаются.
– Отличаются, – подтвердил Гхажш. – Это не здешние колючки. Их с юга привезли когда-то, от оазисов Нурнона. Поэтому и цвет разный.
– И как мы их потерять можем? – спросил я недоумённо. – Теперь даже я два ряда вижу.
– В пыли можем поворот
– Почему?
– Воды мало. Будем быстро бежать – вся вода с потом уйдёт, и упадём от жары и сухости. А ближайший источник – в деревне, в которую идём. Ближе нет.
– Тут ещё и живёт кто-то? – изумился я. – Прямо в пустыне?
– Конечно, – подтвердил Гхажш. – Орки мордорские живут.
– Урр-уу-гхай? – я решил уточнить.
– Нет, настоящие орки, которые солнца боятся. Та деревня, в которую мы идём, принадлежит буурзу, тоже решившему стать урр-уу-гхай. Но пока они ещё орки. Внуки нынешних смогут смотреть на свет, а эти пока днём прячутся. У них глаза солнечного света не терпят, и кожа тоже.
– А есть ещё другие? – я непроизвольно оглянулся. – Совсем настоящие, я имею ввиду? Такие, которые урр-уу-гхай быть не хотят?
– Есть, – кивнул Гхажш. – Но ты не бойся, они в этот край пустыни редко забредают. Их буурзы ближе к Паучьему перевалу живут, там с водой легче. Ещё в Мрачных горах, на юге, и в Итилиэне. Мы их пока не уговорили, но уговорим, мы народ терпеливый. Старухи у них твердо за старое стоят, а молодые уу-гхой начинают подумывать, что для их внуков будет лучше. И давай лучше помолчим, от разговоров рот сохнет, воду в пустыне надо беречь.
Деревня появилась после полудня и совершенно неожиданно. Пустыня, при взгляде в даль, кажется ровной, как стол, но впечатление это обманчиво. В ней встречаются обширные котловины, которые не увидишь, пока не окажешься на самом краю. Нужная нам деревенька и была расположена в такой ямине. Я её заметил, когда чуть ли не под самыми моими ногами обнаружилась крыша прижавшегося к склону дома. Другие дома, такие же серые и неприметные, сложенные из камня-плитняка, были разбросаны по всему пространству котловины, по дну и по склонам, в полном беспорядке и кажущемся отсутствии смысла. Лишь в самом низу огромной ямы теснящиеся дома разбегались в стороны, образуя пустое пространство вокруг каменного строения, в котором я угадал колодец.
– Гхажш, – спросил я, оглядываясь. – А чего так пусто вокруг? Нет никого, даже сторожей.
– Сторожа есть, – ответил он, – они нас видели, только они предупреждены о нашем приходе и потому нас не останавливали. Все остальные сейчас спят, я же тебе сказал, что они света боятся. Ближе к закату повылезают.
Колодец пустынной деревни оказался совсем непохож на колодец Сторожевой деревни города на болоте. Прежде всего, он был не деревянный, а каменный и накрыт просторным глинобитным куполом, к моему удивлению, не имевшим никакой внутренней опоры. Кроме того, колодец был окружён стеной из плитняка изрядной высоты и толщиной шага в четыре, на самом верху которой чернели узкие бойницы. Внутрь огороженного пространства можно было попасть только через узкую щель в стене, да и то приходилось протискиваться боком.
После полуденной жары в полумраке надколодезного купола было прохладно и влажно. Рядом с обложенным камнем отверстием в земле, сложив босые ноги калачиком, сидел небольшого роста, меньше меня, орк непонятного возраста в висящем мешком просторном балахоне из коричневой шерсти. Лицо у орка было тёмным и морщинистым, словно спечённым от жары, а глаза такими узкими, что даже белков не было видно. Они казались чёрными проёмами на лице. Он не был уродлив, но вид его для меня, привыкшего к совсем другим лицам, казался странным. Руки его – ширококостные, натруженные, хваткие лапы с плоскими ногтями на коротких пальцах – напомнили мне о дрягвинском кузнеце. У того были такие же кисти, раздавшиеся вширь от ежедневной тяжкой работы.