Уроки любви
Шрифт:
– Давай поищем в этом бедламе спокойное местечко. – Учитель оглядел класс и увидел свободное место рядом с Ритой.
Я почувствовала, что не выдержу этого, и поспешно сказала:
– Можно мне сесть вон туда?
Я показала в противоположный угол, где Сара весело размазывала краску по листу, высунув от усердия язык.
– Конечно. Составишь компанию Саре. Только, по-моему, тебе нужно что-нибудь надеть поверх платья. Сара бывает не очень аккуратна, когда увлекается.
– У меня ничего нет. – Я посмотрела на свое кошмарное платье. – Ничего,
Мистер Рэксбери приподнял брови, но спорить не стал. Он принес мне бумагу, несколько кисточек и шесть баночек с краской и сказал:
– Теперь дело за тобой.
Это было нетрудно. Я поставила перед собой баночки с краской, одну кисточку, несколько открыток и томик «Джейн Эйр» из моего портфеля, слегка смочила бумагу и принялась рисовать.
– Ты неправильно делаешь, – сказала Маргарет, подходя к нашей парте с букетом лиловых цветов. – Ты рисуешь банки с краской, а их не должно быть видно на картинке.
– А мне хочется, чтобы они были в моем натюрморте.
– Но это же глупо!
– Она не глупая, она очень умная, – сказала Сара, улыбаясь мне. – Нам разрешили рисовать, что хотим. Я рисую красное, много-много красного. Я обожаю красное. Мне так нравится твое платье!
– Ты единственный человек на свете, которому нравится мое платье, но все равно спасибо. Отлично, я тоже нарисую что-нибудь красное. Начну с баночки с красной краской.
– Чокнутые, – сказала Маргарет и пошла на свое место.
Мы с Сарой увлеченно рисовали. Она все время мурлыкала что-то без ритма и склада, но этот звук действовал на меня успокаивающе. Я полностью погрузилась в работу – мне очень хотелось произвести впечатление на мистера Рэксбери. Он ходил по классу, объясняя, подсказывая, переставляя предметы по-другому, стараясь, чтобы все занимались делом.
Он подошел к Саре, держа в руках красное яблоко, перец чили и ярко-красную фарфоровую чашку.
– Гляди, вот еще кое-что красное для твоего натюрморта. Давай-ка смешаем краски на палитре и попробуем получить разные оттенки красного. Сюда капельку желтого – отлично, теперь размешай его кисточкой, вот так. Отлично, видишь, перец в точности такого цвета.
Сара радостно засмеялась. Мне очень понравилось, как он с ней говорил. Некоторые учителя обращались с Сарой как с младенцем, другие полностью ее игнорировали, третьи явно смущались и не знали, как себя вести. Мистер Рэксбери обращался к Саре с уважительной добротой, и она платила ему за это откровенным обожанием.
– Рэкс, я вас люблю, – сказала она, получив позволение откусить от красного яблока.
Ты славная девочка, Сара, – сказал он. – Но перец лучше не кусай, он слишком острый, а если ты вздумаешь откусить кусок чашки, то можешь обломать зубы.
Сара откликнулась на шутку счастливым хихиканьем.
Потом мистер Рэксбери подошел ко мне.
Он молча стоял и смотрел.
Я молча сидела и ждала.
Во рту у меня пересохло. Когда противная миссис Годфри обругала мое сочинение,
– У нее неправильно, правда, Рэкс? Вы не говорили рисовать краски и кисточки, вы сказали составить свой натюрморт. Как мои маргаритки.
– Нет, у нее все совершенно правильно, – сказал Рэкс.
Я перевела дух.
– Твои лиловые маргаритки – это правильно для тебя, Маргарет. А Пруденс подходят принадлежности для рисования и книги.
– Тоска. – Маргарет скорчила рожу.
Я сглотнула и тихо спросила:
– Значит, это сойдет?
Поднять на него глаза я все еще не решалась.
– Как будто ты сама не знаешь! – Он помолчал и мягко добавил: – Ради таких, как ты, и стоит работать в школе.
9
Я начала привыкать к этой странной новой жизни. Я приходила в школу, кое-как брела сквозь туман уроков, добиралась до рисования у мистера Рэксбери, где мне сияло солнце, а вечером отправлялась в инсультное отделение и выдерживала бури папиного настроения.
Какая несправедливость! Разговаривать с ним все время приходилось мне. Мама ограничивалась тем, что меняла ему белье и приносила мягкую пищу – йогурт, мороженое, рисовый пудинг, – хотя его вставная челюсть была уже на месте и в полной боевой готовности.
Грейс вообще жалась к стенке палаты, словно пытаясь продавить сквозь нее ход в туалет. Если ее не спрашивали, она не произносила ни звука и время от времени тихонько помахивала ладошками, явно думая об Ижке, Фижке и Свинюшке.
Зато мне приходилось час или больше изображать учительницу – после долгого школьного дня, где меня заставляли изображать ученицу. Заранее подготовиться к занятию с папой было невозможно, поскольку все зависело от его настроения. Я попробовала нарисовать карточки с хорошо знакомыми ему предметами: книжная полка, рубашка, брюки, чашка чая, тарелка с картошкой и рыбой – и под каждой картинкой подписать четкими печатными буквами соответствующее слово. Когда я первый раз принесла карточки, отец был утомлен борьбой с физиотерапевтом. Он даже глядеть не захотел на мои картинки и сонно покачивал головой на все попытки вытянуть из него хоть слово.
– Ему это слишком трудно, бедняжке, – пробормотала мама.
По-моему, я просто не сумела его расшевелить. Мне захотелось нарисовать черное белье с розовыми кружевами и посмотреть, не развяжется ли у него язык.
На следующий день я снова достала карточки, но на этот раз реакция была слишком сильной. Он выхватил их у меня здоровой рукой и разбросал по полу.
– Ду-ра, ду-ра, ду-ра! – хрипел он. – Не мла-денец те-бе!
Что ж, он по крайней мере говорил, правда, не то, чего от него хотели. После этого я отказалась от карточек, хотя милая сестра Луч подобрала их с полу и попросила разрешения воспользоваться ими для других пациентов.