Урок
Шрифт:
А за окном висел снег.
Что со мной? И со мной ли это было все? Снег висит вокруг и, мягко шевеля плавниками, опускается на дома, на поля, на леса, на весь мир. На общежитие Нади Павловой...
И если подлинно поется, И полной грудью, наконец. Все исчезает. Остается – Пространство, звезды и певец!Я брожу где-то вне времени и пространства. И город застыл, заснеженный
Подъехал грузовик. Кто-то в кабине громко выругался.
«Как не стыдно снегу падать в этот переулок...»
Там, где слава, там – легенды. И одна из них, о Наде,– нелепа: дичок...
А я вспоминаю, как после спектакля, поздно вечером, по пустому уже коридору шла маленькая крестьянская девушка Жизель. Пережившая все муки любви и вновь воскресшая. Подошла к автомату с газированной водой, нажала кнопку. Проходили мимо рабочие сцены.
– Погоди,– сказал один другому,– дай хоть на Павлову вблизи посмотреть.
Она улыбнулась доверчиво, ибо в искренности и наивности они были ей под стать.
– Да-а, Павлова,– сердито протянул другой,– я тут, в этом театре, вкалываю, вкалываю, двадцать лет уже вкалываю, а билет теще и жене не могу достать.
– А что я, виновата, что ли? – сквозь улыбку обиделась Надя. И в улыбке этой, и в обиде этой обнажился ребенок.
– Виновата – виновата,– быстро и серьезно вставил я.– Надо хуже танцевать, тогда и билеты будут.
Снова расплылась было, но... тут же споткнулась на полуулыбке: чужой. Шутник тоже. Сейчас небось вынет авторучку, блокнот и с умным видом спросит: «А какой ваш любимый цвет?»
Эти вопросы довели ее до слез, когда ей не было еще шестнадцати. Те, кто задавал их, надеялись на блистательные ответы. А их не было, потому что она была как все. Во всем, кроме балета. И она сама понимала свою наивность, но других ответов не знала. Она сама себе еще не все хочет и может объяснять, а тут – чужим. Как нераспустившийся бутон, ее силились раскрыть искусственно, чтобы все-таки заглянуть, а что там, внутри. И она закрывалась еще более.
Где-то в середине – в конце нашего знакомства Сахарова сама предложила, посоветовала мне поговорить с Надей. Я отказался. И за все одиннадцать дней не спросил ее ни о чем. Это единственное, что я мог сделать для Нади в Перми как журналист.
Девочка и педагог – они совершенно различны, но в характере Нади отражается и характер Сахаровой. Это ведь она говорит своим ученицам: человек может быть замкнутым или общительным, спокойным или горячим – не в этом суть. Он всегда должен быть искренним. Это принцип Сахаровой – и житейский, и сценический.
Подумалось вот о чем. Надя всего трижды танцевала «Жизель», и каждый раз это стоило хлопот, нервов. Вначале ее пригласили на концерт в соседний Свердловск (был юбилей города), потом – в Чувашию (республике вручали орден), потом – в Киев... И каждый раз она попадала к себе на «Жизель» с трапа самолета. А в самой Перми, в области – как юбилей завода, так Павлову на сцену. И это – бесконечно. Даже перед государственными экзаменами пришла
И если уж Сахарова, с ее железной волей, хваткой и силой, разводит руками: что делать? – значит, надо, пока еще не поздно, задуматься – Надя ведь еще ребенок.
С Людмилой Павловной так уж у нас сложились отношения, что я бывал у нее на всех репетициях и уроках, и каждый буквально вечер мы бродили по городу. И уже по-другому относился я теперь к ее резким словам. Потому что есть слова и есть – поступки, и я их увидел. Как-то Надя простудилась. Сахарова забрала ее из общежития к себе домой. Уложила, ставила компрессы, грелки....
А когда после конкурса в Москве Наде предложили поехать в Америку вместе с труппой Большого театра, Людмила Павловна пришла в министерство:
– Мы не поедем. Наде надо отдохнуть.
С трудом уговорили Сахарову: и там вы сможете ее поберечь. Командовать ею будете только вы.
Поехали, но... Сахарова увидела вдруг, что Надя все-таки устала, и хотя им предлагали там великолепные условия для отдыха, она, Сахарова, до окончания гастролей увезла Надю из Нью-Йорка. В Сочи.
Это я узнал от других. Сама-то Людмила Павловна иначе об этом рассказывала.
– ...А после конкурса в Москве я со своим ребенком в Америку махнула.
Рядом идет дочь Сахаровой Ира, и я киваю на нее:
– А что, она тоже с вами ездила.
– Нет, я имею в виду Надьку мою. А потом мы с детьми в отпуск уехали...
– С какими детьми,– окончательно путаюсь я,– с вашими или училищными?
– И с теми, и с другими. Надя с Олей Ченчиковой поехали, и Иру с Сашей я прихватила.
Надя – избранница Сахаровой? Не знаю. Все, что она делает для нее,– не в ущерб другим ученицам. И задания, и спрос одинаковы. Поехала с ними двумя отдыхать на юг? «Но они же обе устали от конкурса, а остальные девочки все лето отдыхали».
Любовь Сахаровой к Наде сродни материнской. Но мудрее материнской, потому что эта любовь ни на секунду не бывает слепой. И в этом тоже грань таланта педагога. Поясню. Бесплодных земель не бывает – это известно. Однако известно и то, что, родившись в далеких землях, юные таланты спешили на воспитание в Москву, как в балетную Мекку. Когда же Наде предложили закончить училище в Москве, а Сахаровой – вести курс учеников, они не поехали. Сахарова настаивает: Надя должна на год-два остаться в Перми. Почувствовать себя, утвердиться.
О последних зарубежных поездках в скобках не расскажешь. Тем более, что перекрестились там пути двух балетных однофамилиц.
Незабвенная, светлой памяти Анна Павлова. Ее «Умирающий лебедь» вошел в историю как символ творчества балерины. Изнуренная кабальными контрактами, не имела она ни сна, ни отдыха. В отпуск? Что вы, отвечала она друзьям, это немыслимо, я разорюсь. Если я не имею времени жить, то уж умирать я должна только на ходу, на ногах...
В Гааге случился легкий насморк, он стремительно перешел в воспаление легких. В три дня Анны Павловой не стало.