Урок
Шрифт:
На берегу реки, у соборной стороны, пахнуло вечерней прохладой. Белела знакомая церковь на той стороне, неясно отражаясь в темнеющей воде. На берегу валялись опрокинутые вверх дном лодки. И тогда, много лет назад, они вот так же сохли здесь.
Кто-то окликнул меня. От соборного моста не торопясь спускалась женщина. Боже мой... Зинаида Ивановна! Неужели?! Все та же, только немного пополнела и волосы стали светлее. Зинаида Ивановна.
Взаимные расспросы – сколько лет, сколько зим! – о здоровье, о жизни.
– Зинаида Ивановна...– чувствую, как стучит сердце,–
Она до боли знакомо склонила голову набок, покраснела, близоруко сощурилась и заморгала белесыми ресницами.
– Ты знаешь... а у меня ведь завтра нет уроков-то.
Странно, что в первый день занятий в школе нет уроков русского языка и литературы.
– Ну, тогда послезавтра?
Она стала внимательно рассматривать церковь на том берегу, опрокинутые лодки.
– Ты знаешь... а у меня и послезавтра уроков-то не будет. Никогда, брат, больше не будет... Я ведь теперь, брат, на пенсии...
Она вздохнула и, все так же наклонив голову и часто моргая, смотрела куда-то сквозь церковь, лодки, сквозь них, минуя их. Что-то оборвалось внутри. Опоздал. Все потерял. И просто так, чтобы хоть что-то сказать, спросил:
– Давно?
Как будго это имело какое-нибудь значение.
– ...С завтрашнего дня... Завтра я первый раз не пойду в школу...
Имело, имело значение. Дурак я, дурак, опоздал на один школьный день. Даже нет – на один урок.
На какое-то мгновение уцепился за мысль, что еще не все потеряно. Если она помнит тот свой урок (интересно, помнит ли?), то мы с ней еще можем вместе перенестись в тот добрый мир. Вспомним все, всех... Я хотел спросить ее об этом, но поймал ее выцветший близорукий взгляд и вдруг понял – не помнит. Наверное, нет.
И чтобы не оказаться одиноким, чтобы оставить хоть маленькую надежду на то, что доброе школьное время еще вернется, я не спросил ее ни о чем.
...Когда ехал обратно, успокаивал себя: а почему она должна помнить? Это мы должны помнить. Это для нас урок, нам урок, а для нее это так же, как ест, пьет, спит, проверяет тетради. Ошиблась – поправилась...
А если не помнят одноклассники... Тогда зачем была у нас в школе Зинаида Ивановна?
Каждый раз, когда мне приходится сталкиваться с пороком, с изнанкой жизни – в командировке ли, в знакомой семье, просто на улице,– я вспоминаю наш класс. В нем не было ябедников. Сплетников. Подхалимов.
Но жизнь – предлинная. Сложней. Меняются иногда взгляды, настроения, мысли, переоцениваются жизненные ценности. Нашим бывшим одноклассникам еще расти, начальники цехов станут директорами, доценты – профессорами. У каждого будут начальники и подчиненные, премии и выговоры.
Помнят ли они тот урок?!
1967 г.
ДВОЕ ВЫШЛИ ИЗ ЛЕСА
В лесу остро чувствуешь мудрую вечность природы. И в этой вечности постигаешь какой-то великий секрет и смысл жизни. И до тебя все это было – ели, березы, эти вот сосны, и после тебя, через века будет здесь та же первозданность. В лесу с немым
И еще в лесу чувствуешь духовное очищение, обновление. Чувствование здесь замешено на всех запахах земли, оно сильно и властно. Как это у Паустовского: леса – «величественны, как кафедральные соборы».
Впрочем, для людей, с которыми вышагиваю я по снежной лесной целине, природа – не храм, а мастерская, и они в ней – работники. Анатолий Иванович Казин – председатель районного общества охотников и рыболовов, Иван Иванович Бондарев – егерь. В районе есть и другие егеря, и охотников тут сотни, но я выбрал именно этик людей, именно их.
От Рузы до Теряева добрались мы на автобусе, перешли шоссе и вышли сюда, на воспроизводственный участок. Охота тут строжайше запрещена, зверью – вольная воля. «Только собак наганиваем, тренируем значит,– объясняет Казин,– чтоб без дела не засиделись».
Сначала шли полем, по лыжне. Шли цепочкой – Казин, я, Бондарев. Когда лыжня пропадала, уходила и сторону, шли по снежной целине, ступая валенками след в след, чтобы не расходовать силы зря. Казин вроде бы мимоходом, но цепко схватывает все вокруг.
– Вот заяц прошел. Следы видите? Беляк. Шел во-он оттуда, из оврага, к лесу. К кормушке.
Через несколько шагов Казин снова останавливается.
– А вот лисица мышь задрала. Видите?
Ничего не вижу. Казин наклоняется и поднимает маленькие, чуть видно, волоски шерсти.
– Полевая мышь вот отсюда бежала, видите – точечки на снегу, это ее следы, а сбоку еще следы, это – лиса. И вот,– Казин бросает на снег шерстинки,– все, что осталось от мыши.
Для Казина это пустое поле и этот притихший впереди лес заполнены жизнью. Он слышит все звуки и шорохи, по следам видит, кто, откуда, куда и зачем шел. И даже когда шел. Мне все это очень интересно, существует и открывается неведомая доселе вторая жизнь, и Казин – богатый должен быть человек, раз он эту вторую жизнь постиг.
Но Татаринов-то, Татаринов... Что ж они оба о нем ни слова? Я же не зря именно с ними в лес пошел. Что ж молчат о нем?
Кончилось поле, вступили в лес.
– Знаешь, Иван Иванович,– говорит Казин.– Данилин просил выделить тридцать человек на расчистку просек. Слышь?
– А где мы их возьмем,– отвечает сзади Бондарев,– пусть объявление через газету дают.
Спрошу, спрошу сам, где они его, Татаринова... А что «они его»? Оставили, бросили? Вроде не бросали.
На развилке остановились, Казин сказал вдруг:
– Здесь мы разошлись...
«Разошлись». Вроде как на равных. Но ведь Татаринов отстал.
– Да-а, он позади был. И вот сюда, влево пошел... В общем, мы-то сейчас как пойдем? По нашему маршруту или по его?
Мне интересно знать, где они его дотом нашли.
– По его, по его пути.
Петляем долго и немыслимо. Видно, Татаринов действительно плохо знал лес, да и пурга была тогда ужасная. Снова оказались на каком-то поле.
– Вот тут,– показывает Бондарев,– мы его разыскали.