Урок
Шрифт:
— Ну, здравствуй…
Его чёрные волосы сильно отросли, а всё лицо стало тёмно-коричневым, и только лоб казался неестественно белым. Губы уже сомкнулись в серьёзное выражение, а глаза ещё смеялись.
— Здравствуй, здравствуй, — ответил Константин Иванович. — Вот, брат, не ожидал. Хм… Да… Ну, пойдём же в комнату.
— Пойдём, хотя я на минутку.
— Как это можно, столько времени не видались, и вдруг на минутку…
— Пожалуйста не сентиментальничать, — ответил Кальнишевский и грузно сел на диван. — Я, собственно говоря, час как с вокзала, и у меня ещё от поезда трещит голова. Затем согласись, что я мог бы придти и завтра, а вот видишь, явился сегодня…
—
— Жилось?.. Жилось отчасти хорошо, отчасти плохо, — произнёс Кальнишевский, делая сильное ударение на букве «о». — Постой, нужно сначала закурить.
Он вынул жестяную коробочку, свернул папиросу и, не подымаясь с дивана, зажёг её на лампе. Руки у него тоже были загорелые, волосатые и немного дрожали. Выпустив первую затяжку дыма, он снова заговорил:
— Насчёт еды, природы и всяких прогулок — великолепно, что же касается, так сказать, пищи духовной, то чуть с голоду не помер. Но не в этом дело. Видишь ли, я Ольге Павловне — значит, самой madame — сказал, что могу заниматься только до первого октября, а там в исправление моей должности вступит тот самый студент, который по инициативе Винтера предполагался раньше — значит, ты. Ну, она ничего против не имеет. Надеюсь, и ты ничего?
— Конечно.
Константин Иванович снова почувствовал, как его сердце зачастило.
— Ну, ну, дальше?
— Дальше? Дальше с девицами будешь заниматься ты, а я, к моей великой радости, — нет.
— Чем же ты, собственно говоря, был недоволен? С родителями поссорился, или девицы очень уже несимпатичные, или одиночество заело?
— Ни того, ни другого, ни третьего. Одиночества иной раз даже хотелось, но это было недостижимо.
Константин Иванович начинал сердиться.
— Да расскажи ты всё, как следует, что они за люди, каких взглядов, как живут? А то плетёт! Я ведь как тебя ждал…
Кальнишевский почесал в затылке и продолжал тем же ровным голосом:
— Надоела мне эта канитель и больше ничего, а так они люди как люди, едят, спят, кое-что делают. Родители с целью увеличить капитальчик для дочерей — хотя, кажется, уже сильно уменьшили его, — дочери с целью доставить себе какое-нибудь развлечение. Папаша любит в винт играть, хотя он больше в разъездах бывает. Ну, а насчёт учениц, — обе ещё не определились в своих симпатиях и антипатиях. Какие-то они ни рыба, ни мясо, скорее, впрочем, мясо или даже сало. Старшая, Дина, — уже совсем взрослая, недурна собой, неболтлива, насчёт правописания безнадёжна и вообще, кажется, вместо науки больше не прочь замуж. Впрочем, это моё личное мнение. Младшая, Леночка, — чистый бесёнок, очень способная, но из рук вон рассеяна. Ну, да всё это сам увидишь. Только тебе нужно к ним зайти числа двадцать девятого, познакомиться с мамашей и насчёт гонорара условиться. Ну, брат, а пока до свиданья, я пошёл.
— Да обожди ты, — три месяца не видались!
— В другой раз поговорим, а сейчас не могу.
— Рано ещё?
— Нет, нет. Не могу, честное слово, не могу. Устал я от поезда. Голова трещит, ничего не понимаю. Я сегодня зашёл главным образом сообщить о предстоящем уроке, чтобы опять какой-нибудь свадьбы не вышло…
— Не-е-ет уж!
— Городской адрес Ореховых знаешь?
— Знаю.
— Ну и отлично, а я пошёл.
И в эту ночь как и в ту, когда он уже знал, что в деревню к Ореховым не пойдёт, Константин Иванович долго ворочался. Перекликались петухи, и стёкла на окнах стали голубоватыми. Ему пришло в голову, что всё лето было похоже на длинную ночь, и что, как сейчас уже наступает рассвет, — такой
«Кальнишевский всегда капризничает и требует, чтобы все были ангелами или философами, а это невозможно, достаточно и того, если люди хоть кому-нибудь полезны. И Ольга Павловна, о которой Кальнишевский говорил иронически, наверное женщина мыслящая и сердечная»…
Думалось о бедности и богатстве. Казалось, что даже Аристарховы, если бы не имели надобности копить и беречь деньги, вероятно, были бы симпатичнее.
Проснулся Константин Иванович поздно, когда отец уже ушёл на службу. Долго, не одеваясь, он сидел в столовой над остывшим стаканом чая. В университет он не пошёл и ясно чувствовал, как его разозлил бы шум в коридорах и хлопанье входных дверей на пружине. Хотелось скорее увидать ещё раз Кальнишевского и поговорить с ним; но он не сказал, где остановился.
Константин Иванович выпил залпом и без хлеба чай, быстро оделся и пошёл на ту улицу, где жили Ореховы. Номер их дома был тридцать первый. Ещё издалека ему бросился в глаза длинный одноэтажный особняк, выкрашенный масляной краской шоколадного цвета, с большими зеркальными окнами и массивной дубовой парадной дверью.
«Наверное, они живут здесь», — подумал Константин Иванович и обрадовался, когда увидал над воротами цифру 31.
Четыре окна были закрыты шторами.
«Значит, ещё спят», — мелькнуло у него в голове, и, сам не зная зачем, он проходил взад и вперёд по противоположному тротуару с полчаса.
Из ворот дома Ореховых вышел дворник в красной рубахе и белом фартуке, и Константину Ивановичу его лицо показалось умным и симпатичным. Поглядев на дворника ещё раз, он тихо пошёл назад.
Две недели тянулись как два месяца, — не помогало и отчёркивание дней на календаре. Не хотелось ничего читать. Отец, узнав, что Костя скоро получит выгодный урок, перестал ворчать и даже шутил. Двадцать седьмого сентября Константин Иванович надел новый сюртук и, немного волнуясь, пошёл к Ореховым.
V
В гостиной ждать пришлось недолго. Он прошёлся два раза по мягкому ковру, оправил волосы и сел. Слева стоял открытый рояль, за ним подымались несколько фикусов с пыльными листьями и два олеандра. Мебель была шёлковая золотистая, под цвет обоев. На стенах висело два огромных зеркала, но не было ни одной картины, и это неприятно удивляло глаз. Пахло здесь хорошим табаком и затхлостью давно не выбивавшихся ковров.
Константин Иванович взял с круглого стола большой альбом и хотел его раскрыть, но в это время вошла, сильно шумя платьем, Ольга Павловна. Полная блондинка, здоровая и розовая, со вздёрнутым носом и завитыми волосами, она щурилась через золотое пенсне и улыбалась.
— Господин Смирнов?
— Да.
— Садитесь пожалуйста. Курите. Кажется, нет спичек. Впрочем, вот они.
— Спасибо, я не курю.
— Не курите? Это хорошо. Значит, у вас есть сила воли, а я вот не могу отстать от этой нехорошей привычки…
И слова у неё пошли быстро и гладко. Ольга Павловна прежде всего расхвалила Кальнишевского. Но в её голосе слышалась едва заметная фальшь.
Константин Иванович чувствовал, что ей приятнее говорить теперь именно с ним, совсем новым человеком, одетым в свежий сюртук, чем с Кальнишевским, который заранее знал каждое её слово.