Урок
Шрифт:
Заснуть удалось только после полуночи, а в четыре Константин Иванович уже вскочил, будто его кто-нибудь толкнул. Крайнее окно было открыто. Он подошёл к нему и стоял не двигаясь до самой станции «Лихарево», где нужно было выходить.
Упругий, холодный ветер точно умывал лицо. Константин Иванович никогда не видал такого широкого горизонта, и как наступает рассвет сразу, со всех концов. Слева, на закате, ещё светила Венера, а справа жёлтые тона уже начинали сливаться с красными. Весь огромный фиолетовый купол неба разделился на бесконечное множество тучек с золотыми краями. Хотелось уследить, поймать те моменты, когда тучки
Две минуты — не больше — поглядишь влево, обернулся, а справа уже всё переменилось, и, где была кровавая полоса, ниже её блестит и будто колеблется волнообразная линия из расплавленного золота.
И всё теплее и теплее становилось. Солнце вышло из-за горизонта, а почти все пассажиры в вагоне ещё спали. Было душно, и запотели окна; Константину Ивановичу было непонятно, как можно спать, когда вокруг такая удивительная красота. Особенно хороши были далёкие леса, в долинах совсем голубые. На последнем разъезде немного постояли. Константин Иванович наскоро умылся, собрал вещи и оправился. В девять часов и двадцать четыре минуты поезд подошёл к платформе «Лихарево». Станция была маленькая, с серыми, обмытыми дождём стенами. Внутри, перед буфетной стойкой топтались три крестьянина в зипунах и лаптях. Вспомнились «Плоды просвещения»[4].
Увидев Константина Ивановича, буфетчик пихнул в грудь первого мужика и взялся за графин с водкой.
Константин Иванович только спросил, не высылали ли лошадей из Знаменского. Буфетчик подумал и ответил:
— Нет. Дён пять, али четыре назад, сам знаменский барин проехал, а с тех пор лошадок ихних не было.
Мужики сделали серьёзные лица и замигали глазами.
— Ну, а какого-нибудь извозчика здесь нельзя достать?
Оказалось, что можно. Через минуту явился и сам извозчик, угреватый парень с хитрым взглядом; одет он был в грязный пиджак и в правой руке держал кнут, а в левой — картуз.
— Вашей чести в Знаменское требовается?
— В Знаменское.
— Положьте три рублика, хорошо доставлю.
В это время пришёл с перрона сторож, с метлою в руке, и, узнав в чём дело, сказал, что лошади Ореховых будут к почтовому поезду, — привезут следователя, и это ему доподлинно известно от самого кучера Кузьмы. Потом извозчик, буфетчик, сторож и мужики о чём-то горячо заспорили. Константин Иванович сел за столик у окна и спросил чаю.
— Так не поедете со мною? — спросил извозчик, уже с картузом на голове.
— Да что ж ехать, если лошади будут.
— Как желаете…
Парень вышел. Буфетчик принёс на подносе стакан мутного чая и плюшку. Молока не оказалось.
— Никто не требует, — извинился буфетчик. — У нас станция махонькая, больше насчёт того, чтобы выпить и закусить, своей коровы не держим, в прошлом годе была, да от болести пала…
Крестьяне сначала подозрительно следили за всяким движением Константина Ивановича, потом снова заговорили о своих делах, а когда буфетчик закрыл шкаф и снял всё бывшее на стойке, — ушли.
В окно был виден станционный двор, посредине — круг, а в нём — чахлые берёзки и подобие цветника. На крыльце сидел парень-извозчик и, поминутно сплёвывая, курил сделанную из газетной бумаги носогрейку. Возле серого забора стояла телега, укрытая выцветшим ковром, из-под которого торчала солома.
Пристяжная опустила голову и не двигалась, точно спала.
Константин Иванович допил чай и вышел на платформу. Здесь он долго ходил взад и вперёд и думал о том, как может даже самый грубый и неразвитой человек так издеваться над беззащитным, ничего кроме добра не сделавшим ему, животным. Когда человек мучит человека, это понятно, — они взаимно друг другу делают много зла, но оказывается, что человек может ещё угнетать и существо, не делающее ему зла. Вспомнился один приват-доцент, большой любитель спорта, который был способен засечь лошадь, если та, на бегах, начинала отставать. Потом думалось о всех Ореховых и Дине. — Обрадуются или не обрадуются? — Стало жутко от мысли, что в Знаменском он, может быть, почувствует себя грустно.
Время до полудня прошло незаметно. Буфетчик опять отворил шкаф и начал выкладывать на стойку закуски, а потом, нагибаясь, доставать бутылки. Во дворе глухо прогудел рессорный экипаж. У крыльца остановилась коляска, запряжённая четвериком вороных, из неё вышел чиновник в форме министерства юстиции.
— Вот и Кузьма Знаменский приехал, следователя привёз, — сказал буфетчик.
У Константина Ивановича забилось сердце. Казалось, что куда-то он должен был прыгнуть, или сделать что-то рискованное, — и вот наступил момент, когда поворота назад быть не может. Он решил прежде всего поговорить со следователем, — подошёл, представился и спросил об Ореховых.
Следователь — утомлённый человек, с жёлтым цветом лица, отвечал односложно, а потом извинился и пошёл в кассу брать билет. Кучер Кузьма оказался более разговорчивым, но прежде всего заявил, что лошадям нужно отдохнуть, и поэтому он поедет на постоялый двор, к Соловьихе, а к пяти часам вернётся на станцию.
— Как-никак, тридцать пят вёрст считанных, а колясочка-то чижолая. Холодком и лошадки веселее станут бежать, — аккурат к ужину поспеем, — добавил он.
— Ну, а где же мне пообедать? — спросил Константин Иванович.
— Это уж вы на станции с буфетчиком поговорите, это уж он вам предоставит, — сам ест хорошо. Он можно бы и у Соловьихи, только грязно там и нечистота одним словом.
Кузьма говорил всё время улыбаясь, и конец каждой фразы выходил у него приветливо, нараспев. Константину Ивановичу понравилось также, что он сказал не «лошади», а «лошадки» и «колясочка».
Земля вдруг затряслась. К станции подлетел курьерский поезд, постоял три минуты и увёз желтолицего следователя. На обед буфетчик дал Константину Ивановичу жирных щей со сметаной и целую курицу и потребовал за это только шестьдесят копеек. Захотелось подремать, но лечь было негде. На платформе стояла жара, и было так скучно, как только бывает на очень маленьких станциях. Впереди, сейчас за рельсами, рябило и волновалось море колосьев, справа темнел лес, а ещё правее, из-за деревьев выглядывала каменная труба какого-то завода.