Урга и Унгерн
Шрифт:
В желудке моем впервые за несколько месяцев оказалось что-то горячее и сытное. Я развалился на подушках, наслаждаясь теплом окружающей комнаты. Чугунная печь немного чадила, но это совсем не портило ощущений и даже придавало домашнего уюта, отчего глаза сами собой начали закрываться, и я совсем незаметно погрузился в крепкий беспробудный сон.
Проснулся в сумерках и не сразу смог понять, утро на дворе или вечер. Небольшая комнатка, довольно удобная кровать, таз с водой. На грубо сколоченном стуле – одежда стопкой, на его спинке – аккуратно повешенная новенькая китайская шинель. Я стал умываться холодной водой, делал это с удовольствием довольно долго. В комнате было непривычно тепло. Штаны оказались велики, но с помощью специальных лямок вместо пояса удалось их подогнать под мой рост. Рубаха была китайского образца,
– А ты, Кирилл, не дурак поспать. Почти двое суток минуло! – Рерих, улыбаясь, лег на подушки и, взяв пиалу, налил из термоса чай, сначала мне, потом себе.
– Я не заметил даже. Честно говоря, думал, что спал несколько часов.
– Нормально, приходишь в себя! Может, больше так выспаться и не удастся. Я сегодня тоже тут переночую, меня Унгерн отпустил до рассвета в город.
– Унгерн отпустил? – Я удивился этому обстоятельству: выходило, что Рерих сегодня умудрился пообщаться с бароном.
– Да, брат, я служу нынче при генерале интендантом Азиатской конной дивизии! Вот по официальным делам командируюсь в город – для заготовки провизии и фуража, хотя какой тут, к черту, фураж, в городе мародеры, да еще китайцы кое-где засели, постреливают. Это хорошо, что ты спал и на улицу нос не высовывал, без оружия и хороших документов, как говаривал Бурдуков, можно и сгинуть.
Рерих, широко улыбаясь, расстегнул ремень, снял кобуру и сунул наган под одну из подушек, на которых лежал, при этом положение выбрал для себя стратегическое: лицом к двери, чтобы видеть входящих в просторный зал гостиницы.
– Ты не волнуйся, – кивнул на кобуру Рерих, – это я из предосторожности, лишним не будет: сейчас по городу кто только не рыщет.
Я кивнул в ответ – скорее, чтобы поддержать беседу, – и обвел взглядом темное пустое помещение. Мы с Владимиром да чугунная печка были островком жизни, освещенным мигающей керосиновой лампой, что висела на столбе ближе к выходу во двор. Я не ждал опасности извне, а Рерих был к ней готов. Видно, ему пришлось пережить немало, и я надеялся, что он поделится со мной своей историей и расскажет о неожиданной карьере в армии кровавого барона, занявшего с боями Ургу.
– Не спеши, дружок, – как бы читая мои мысли, произнес Рерих, позвал мальчика-дунганина и, попросив еще термос чая, задал мне неожиданный вопрос: – Склянка моя при тебе?
Я порылся в шинели, которая лежала тут же, достал склянку и поставил перед собой на стол. Рерих откупорил пробку и, высыпав на стол кристаллы какого-то вещества, перевел на меня взгляд:
– Лекарство от страха, по рецепту доктора Огаты.
Он извлек из кармана брюк небольшой кожаный футляр, открыл его, выудил складной нож с широким лезвием и небольшую бамбуковую трубочку в четыре дюйма длиной. Взяв из-под чашки для острого соуса фарфоровое блюдце, он кончиком ножа переложил в него кристаллы со стола, после чего прижал большим пальцем лезвие к кристаллам и стал их давить, превращая в порошок. Я следил за всем действом молча.
– Помнишь, наверное, как я рассказывал тебе про свои изыскания в области экстракции кристаллов по методу японских ученых. У тебя появился исторический шанс попробовать первый русский метамфетамин, произведенный в Монголии интендантом Азиатской конной дивизии! –
– Ну, теперь можно и поговорить. – Рерих принял удобное положение на подушках и начал свой рассказ: – В тот день, когда меня забрали из тюрьмы гамины и вывели наружу, я готовился к самому худшему. Конечно, лично я не видел причин, по которым меня стоило бы держать в тюрьме или пускать в расход. Как ты понял, человек я от политики далекий, однако разве поймешь логику китайских чиновников, которые оказались заложниками в осажденном городе? При явном численном превосходстве они, как мне казалось, все же не были лишены страха, а напуганный человек способен на нелогичные поступки.
Меня не только не пустили в расход, но даже накормили, дали умыться теплой водой, начисто побрили и, представь себе, выдали свежую сорочку! Я понял, что мне предстоит встреча с каким-то влиятельным лицом, но уж никак не ожидал, что собеседником моим станет генерал-губернатор Северо-Западных провинций Китая, сам Чэнь И. Я не мог себе представить, о чем цзянь-цзюнь хочет вести со мной беседу, но у меня несколько отлегло от сердца, ведь Чэнь И имел репутацию умелого дипломата, был мягким и гуманным правителем, избегающим любого насилия и жестокости. Благодаря этому у меня появлялись довольно неплохие шансы избежать казни, а возможно, и выбраться на свободу.
В помещении, куда меня привели, была довольно скромная обстановка по меркам даже среднего амбаня. Единственным украшением кабинета служила библиотека из сотен томов, занимавшая стенные стеллажи от пола и до самого потолка. Она не имела ничего общего с коллекцией пожилого аристократа, призванной проиллюстрировать разносторонность интересов хозяина. Книги тут не были выставлены в красивые боевые порядки по цвету корешков многотомных сочинений. Более того, сложно было обнаружить какую-то определенную систему в этом пестром букинистическом многообразии, в котором к тому же присутствовало и вавилонское смешение языков, жанров и авторов. Ближе ко мне стоял совсем уж архивный по виду стеллаж с толстыми папками – они могли быть и гербариями, и художественными альбомами, и рукописными мемуарами, и чем угодно еще. Это оказалась библиотека практикующего эрудита, который обращался к книгам не по случаю, но охотно и часто. Стол в кабинете был под стать самой библиотеке – широк и прост, без особых столярных «изяществ», но с двумя рядами выдвижных ящиков, помеченных архивными ярлычками на китайском. Обтянут стол был серым сукном, в углу его стояла большая электрическая лампа, достаточно яркая, чтобы осветить всю поверхность. Порядок на столе царил идеальный. Пресс-папье в виде многорукого индийского божества, чернильница, стопки бумаг, книги – все находилось на строго отведенных для этого местах и имело упорядоченный и логичный вид.
Сам генерал-губернатор в темно-сером полувоенного образца френче без знаков различия сидел за столом в удобном простом кресле и работал с бумагами. При этом он не сутулился, как многие, а держал осанку, отчего в контексте обстановки кабинета не казался обычным библиотечным клерком, а выглядел без натяжки важным государственным чиновником: редкие седые волосы на крупной голове аккуратно зачесаны назад, плечи узкие, а кисти рук можно, пожалуй, назвать миниатюрными.
Сделав короткий доклад, секретарь удалился, отвесив церемонный поклон и бесшумно закрыв за собою дверь. Чэнь И некоторое время разглядывал меня, после чего жестом пригласил сесть на один из стульев. Я подчинился и занял место на стуле, который находился ближе всего к столу чиновника. Чэнь И встал со своего кресла, военным жестом одернул френч, не спеша обогнул стол и двинулся вдоль стен, уставленных книгами, в мою сторону.
«Господин Рерих, хочу приветствовать вас у себя», – объявил Чэнь И по-русски.
Слова произносились правильно, но с характерным акцентом. При этом интонации, темп речи и манера говорить выдавали человека, у которого не имелось обширной практики в языке. Мне пришлось напрягать слух и прилагать неимоверные усилия, чтобы понимать смысл сказанного. Я переспрашивал, задавал наводящие вопросы и всячески помогал чиновнику с формулировками. Посему, опуская незначительные детали в повествовании, передам саму суть диалога, состоявшегося между нами в тот день.