Уральский парень

Аношкин Михаил Петрович

— Нет, он десятиклассник.

— Наверно, серьезный парень?

— Кто его знает, — пожал плечами Балашов: ему не хотелось отвечать на этот вопрос определенно.

— У меня племяш такой же. Чуть что — в бутылку лезет. Вчера шутя говорю ему: «Ну, дорогой, служить тебе, как медному котелку». Так что ты думаешь: придрался к медному котелку — и все. Сегодня еще сердится. Сюда пришли вместе, куда-то смылся от меня. Не найду никак.

Шишкин заглянул в настежь открытое окно, налил Гале еще лимонаду, улыбнулся.

— Спасибо, — почему-то смутилась

она.

— Много тогда нарыбачили? — обратился он к Балашову.

— Не особенно.

— Я, понимаешь, не люблю такую рыбалку: в час по рыбке. С тоски околеть можно. То ли дело с бреднем. Закинешь раз-другой, глядишь — пудик, а то и два рыбешки да всякой: и окуни, и щуки, и лини… — Шишкин снова выглянул в окно и вдруг закричал: — Эге-гей, Антон! Обожди, дорогой! — повернулся к Балашову, виновато улыбнулся: — Извини, племяша увидел. Счастливо! — махнул рукой, и Володя глазом не успел моргнуть, как Шишкина словно метлой вымело из буфета. Галя прыснула в кулак: смешной ей показалась поспешность Шишкина. Балашов лишь головой покачал.

— Допивай лимонад, — сказал он, — а я покурю и пойдем потанцуем.

Он полез в карман за портсигаром, но там его не было. Растерянно скользнул взглядом по столу и тут отчетливо вспомнил: портсигар лежал перед Шишкиным. Володя с шумом отодвинул стул, шепнул Гале:

— Жди здесь. Я мигом.

Шишкина догнал почти возле выхода из сада. Он шел с белобрысым парнем, наверно, с племянником. Володя тронул Шишкина за плечо. Тот обернулся, удивленно поднял брови.

— Хо! — воскликнул он. — Что случилось? Я, кажется, за все заплатил.

— Вы взяли портсигар.

— Какой портсигар?

— Мой.

— Что ты говоришь?! — вдруг расстроился Шишкин. — Вот беда какая! Сейчас проверю.

Он провел руками по карманам пиджака, брюк и на секунду замер. Взглянул на Балашова и рассмеялся:

— Твоя правда, приятель! — вытащил из кармана брюк портсигар и вернул, покачал головой, удивляясь своему нехорошему поступку:

— Извини, приятель. Не подумай худого. По рассеянности. Однажды в гостях такой же конфуз приключился. Собираюсь уже домой, хоп — что такое? В кармане серебряная ложка. Не заметил, когда положил. Перед хозяевами неудобно было, хоть сквозь землю провались!.. Так что извини, не обижайся.

Он пожал Балашову руку чуть повыше локтя и зашагал к выходу, догоняя племянника. Володя вернулся к Гале и рассказал ей все. Она вскинула брови:

— Странный он какой-то. Ну, ладно. Пойдем лучше потанцуем.

Они поспешили к танцевальной площадке, откуда доносились звуки незнакомого грустного вальса.

7

Через три дня провожали в армию Славку. Проводы были шумные и торжественные — с речами, оркестром. Уезжающие по команде заполнили теплушки. Славка, остриженный наголо, выглядывал из-за спины своих товарищей — щупленький, совсем мальчишка.

На перроне, в стороне от других провожающих, стояли Славкины родители. Отец такой же

худощавый, как Славка, с черными, чуть разбавленными сединой усами, помахивал сыну кепкой и придерживал за локоть жену. Она плакала, не отнимая от глаз платка. Иван Григорьевич храбрился, старался сдержать слезы, но они сползали к усам и путались в них.

Славка старался раздвинуть чужие плечи, мешающие ему, и тоже махал рукой. И как-то виновато улыбался.

На Володю и Галю Славка не обращал внимания. И лишь когда поезд, звякнув буферами, тронулся, он сделал отчаянное усилие, вырвался к самой перекладине, которая перегораживала вход, и закричал:

— Володька! Галинка! До свидания, друзья!

Славке казалось, что поезд стоит на месте, а перрон с сотнями провожающих медленно плывет мимо него. В соседнем вагоне нестройно пели:

Дан приказ ему на запад, Ей в другую сторону. Уходили комсомольцы На гражданскую войну.

Но Славка не слушал песню. Он махал рукой и улыбался.

Поезд растаял за поворотом. И только тогда Володя почувствовал, какого незаменимого друга не стало рядом. С тех пор, как Володя помнит себя, помнит он и Славку. Жизнь казалась просто немыслимой без него. И вдруг первая разлука. Кто может угадать, будет ли встреча?

Володя и Галя подошли к Славкиным родителям.

— Ну-с, молодой человек, — обратился к Балашову Иван Григорьевич, — а вы когда отправляетесь?

— Через три дня, дядя Ваня.

— Уехал наш Славик, дай бог ему счастья, — проговорила Марфа Никитична и снова заплакала.

— Будет, мать, будет, — сердито утешал ее Иван Григорьевич.

— Да ведь жалко, батюшка: дите-то родное, — вытирая слезы, ответила Марфа Никитична.

— Ты одна, что ли, с сыном рассталась? Армия, она, брат, своя, родная.

— Уезжать будешь, ты уж приходи попрощаться-то, Володенька, — попросила Марфа Никитична.

Старики потихоньку побрели домой. Галя вздохнула, глядя им вслед, и неожиданно заплакала.

— Ты чего? — обеспокоился Володя. — Ну, чего?

— Ничего, — прошептала она, наклоняя голову, — пройдет.

Весь день Володя и Галя не расставались. Без цели ходили по городу, заглянули в еще безлюдный горсад. Проводы напомнили о близкой разлуке. О чем бы ни говорили, а мысли неизменно возвращались к ней. Обещали писать письма, ждать, что бы ни случилось.

Медленно брели пустынными аллеями. Не заметили, как им преградили дорогу два парня: один чернявый, небольшого роста, с челкой на лбу, другой на голову выше, хмурый, с утиным носом. Галя испуганно прижалась к Володе. Он спросил:

— Что, ребята, надо?

— Балашов? — прищурился чернявый.

— Балашов.

— Дай спичку.

Володя дал коробок. Парни прикурили, вернули спички. Чернявый приподнял кепку:

— Мерси, Балашов. — И парни удалились.