Урал улыбается
Шрифт:
По-моему, они достойны роз.
Только, конечно, не украденных у лирикой.
ЕВГЕНИЙ ДУБРОВИН,
главный редактор журнала «Крокодил»
Юрий Истомин
— Эй!.. Ватрушкин! — остановил меня как-то перед самым 8 Марта
— Что ж, — говорю, — сходить можно, только ведь попусту.
— М-да, это уж так, — оглядывая мою неказистую фигуру, поскреб подбородок председатель. — А все-таки…
В общем, взял я у него адрес, поехал на другой конец города. Отыскал квартиру. Звоню.
Открывает мне сам Тютькин. Рожа небритая, босиком, из-под мышки журнал торчит.
— День добрый, — говорю. — Где же у тебя супруга?
— Где же ей быть, как не на кухне.
А сам снова на диван забирается.
— Это что ж выходит, товарищ Тютькин, жена тебе пироги печет, а ты «Крокодильчик» почитываешь?
Он на меня — никакого внимания.
Верите, я чуть не взвыл от обиды.
Тут из кухни его супруга вышла. Руки фартуком вытирает.
— Эх, Прокоп, ты, Прокоп, — снова накинулся я на него. — Она на тебя и стирает, и обед готовит, и на заводе работает, а ты свою утробу только заливаешь. Да будь у меня такая жена, я б эти золотые ручки не то что… я бы их… — Не находя больше слов, я схватил руки Тютькиной и прижал их к своему сердцу.
Прокоп отложил журнал и с любопытством уставился на меня.
Из-за шифоньера высунулась измазанная кашей рожица.
— Ты только глянь, какого она тебе витязя родила, а? Как есть Илья Муромец! Да роди мне жена этакого, я б ее…. Ну, прямо я б… — Я подпрыгнул и влепил в щеку хозяйки звонкий поцелуй.
Тютькин медленно спустил с дивана ноги.
— И как у тебя, Прокоп, рука поднимается на такую женщину. А? Разуй ты глаза, ведь это же сама Василиса Прекрасная!
Словно хоккейный мяч застрял у меня в горле. Чувствую, как по щекам покатилась скупая мужская слеза. Сладкий туман застил глаза. Нежно обняв супругу шорника за могучие плечи, я крепко прильнул к ее губам…
Очнулся я от ощущения, что мои ботинки отрываются от пола. Набирая скорость, я протаранил головой дверь и, сосчитав тридцать девять ступенек, очутился в подъезде.
— Кровопивец! Деревня невоспитанная! — завопил я, потирая отшибленные ноги отшибленными руками.
Кое-как успокоился. Сел, думаю: «Ладно, жив я, а что, если бы этому дураку завод дал квартиру на пятом этаже?»
Через неделю вызывает меня председатель на заседание цехкомитета.
— Ну, не миновать выговора, — повесил я голову.
А между тем встает председатель и говорит:
— Дорогие товарищи! Учитесь, как надо семейные узы укреплять. — И вручает мне бесплатную путевку в Нижнюю Курью.
На другой день встречается мне Тютькин. Супругу ведет под ручку, глаз с нее не сводит. Соседи говорят, что он сейчас сам и пол моет, и белье стирает, и даже пироги пробует печь.
А меня снова избрали в этот… как его…
Феликс Вибе
Клеопатре Петровне, в прошлом доярке, а ныне пенсионерке, известной в селе под именем «бабушка Клепа», выписали в правлении машину дров. Обещали сегодня же и привезти. Но дрова надо пилить, и бабушка поделилась этой заботой со своим двоюродным внуком Васей, колхозным плотником.
— Не бойсь, бабуся, — сказал Василий. — Бутылочка — и дело в шляпе.
— Пензию я, чай, получаю, — сказала бабушка гордо и пошла в магазин.
Алюминиевую пробку-крышечку Вася сгрыз зубом. Потом он налил себе стакан и сказал тост:
— С почином!
После второго стакана Вася позволил себе монолог:
— Ты, бабушка Клепа, по своей отсталости думаешь, наверное, что мы будем пилить дрова обыкновенной пилой: «Эй, кума!» — «Ась?» — «Тяни!..» Это прошлый век. Надо достать мотопилу «Дружба». Ж-ж-жих — и дров как не бывало. Но пила — у Петьки. Я могу сбегать за ним, но…
Бабушка снова пошла в магазин.
Когда она вернулась, в избе уже приятно пахло бензином, а пила «Дружба» поблескивала в углу эмалевой краской. За столом рядом с Василием сидел тракторист Петр. Впрочем, бабушка знала его не столько как механизатора, сколько как деревенского «фулюгана», который прошлым летом загнал зазевавшуюся корову в правление колхоза, где она и ночевала на диване в кабинете главного агронома.
— Поможем бабушке, — сказал Василий, вгрызаясь зубом в крышечку новой бутылки.
Петр откровенно сглотнул слюну.
Василий закрыл глаза и запел:
И на сердце болит, И под сердцем болит, Сидит миленький на карточке Ничо не говорит.Петр сказал:
— Механизм на ходу, бабушка. Будьте надежны. Вот только бензина нет. Надо бы у шофера Мишки…
По дороге из магазина бабушка Клепа зашла к шоферу Михаилу Сарафанову, двадцатитрехлетнему парню, щуплому и ушастому, по прозвищу «Миша, спаси меня!». Раньше он работал мотористом спасательного катера на реке. У Миши сидел, перебирая планки расписной гармони, бригадир овощеводов Филипп Краснопольский, более известный в селе, как «Филя-гармонист».
Узнав в чем дело, Филя воскликнул:
— Бабушка, не сомневайся!
С музыкой дело пошло веселее. Под музыку можно обойтись без тоста и хруст капустный не так оскорбляет слух.
Пришла жена Василия Зойка.
— Помогать дрова хотят, — объяснила бабушка, показывая на Василия, неподвижно лежащего вдоль стены.
— Вижу, — сказала Зойка.
Налили и ей.
На музыку зашли двое Нефедьевых, отец и сын, соседи.
Скоро они уже пели вместе со всеми:
Один любил крестьянку, Другой любил княжну, А третий — молодую Охотника жену…